воду, накопившуюся вровень с краями бортов, но выходить под дождь не хотелось. Что греха таить, и в большом и в малом мы остаемся русскими и часто полагаемся на авось. Авось лодка не утонет, ведь деревянная же…
Сильный порыв ветра рванул палатку.
В этот момент огненная ветвь молнии снова упала сверху к самым тальникам, что-то зашипело, заклокотало и оглушительно взорвалось, прежде чем мы успели сообразить, что это всего лишь грозовой разряд — простая молния. В ушах звенело, перед глазами плыли радужные круги, а где-то вдали еще катилась грохочущая волна грома, сливаясь с отголосками эха.
Аспидно-черная туча над нами вдруг разорвалась, и в круглой дыре, как в жерле вулкана, показалось огненное варево клубившихся облаков, похожее на пляску жарких языков пламени в огромной печи. Это было так необычно: почти ночью вдруг увидеть, словно через трубу, озаренное вечерним солнцем скопище мощных кучевых облаков, поднявшихся на чудовищную высоту, к границам тропосферы.
Этот прорыв с каждой минутой разрастался, и вскоре туча развалилась и широким фронтом ушла на Троицкое, вся в зловещих зарницах. В освобожденном, промытом небе сверкнули звезды, освежающая прохлада опустилась на землю. Перешептываясь, падали с листа на лист дождевые капли.
Мы долго любовались отдаленными всполохами молний, озарявшими горизонт, а потом разожгли большой костер и поставили котелок с чаем. Приятно было сидеть при свете костра у реки, прислушиваясь к ее таинственным всплескам и наблюдая за неповторимой игрой пламени. Котелок забурлил, расплевался кипятком, пора было заваривать чай. Жар от костра ласкал лицо, руки, навевая дрему, свет выхватывал из тьмы ближние к огню ветви тальника, стволы, и казалось, что все вокруг движется, то придвигаясь, то отступая в темную глубь…
Я много раз плавал по Амуру, но никогда больше не доводилось мне видеть подобной грозы.
ЛЕДЯНЫЕ ЦВЕТЫ
Спросите любого, в чем привлекательность Хабаровска, и вам ответят: вся прелесть в Амуре, без него он ничем не отличался бы от других городов. Мало того, Амур определяет своим руслом и конфигурацию города, вытянувшегося вдоль огромной речной излучины с севера на юг. Город лежит на холмистом правом берегу, а левый — низменный, луговой.
Прогулки на левобережье всегда желанны. Особенно хороши они в феврале — марте, когда западные ветры не столь резки и студены, а горожане начинают тосковать о природе. За Амур идут вереницы людей: одни со снедью, чтоб где-нибудь в тальниках развести костер и утолить разыгравшийся аппетит, другие налегке, надеясь обернуться за два-три часа.
Шел и я. Рядом шагала жена. За многие годы, прожитые бок о бок, мы понимали друг друга с полуслова и не нарушали пустой болтовней целительной тишины, без которой прогулка теряет половину своего очарования.
Мартовское солнышко заметно размягчило наторенную среди торосов тропу, алмазным блеском поигрывало в отполированных метелями льдинах, поставленных в ледоход на ребро, ластилось о зеркальные спины снежных застругов, на которых уже успел образоваться наст. Оно миновало зенит и клонилось к тальникам, грело менее ощутимо, да и ветерок, набегавший с левобережья, словно бы прохладными ладошками смахивал с лица обволакивающую его теплую пленку.
Идти было приятно, хотя пронзительный блеск снегов и сияющее перед глазами солнце заставляли жмуриться. Иногда приходилось останавливаться и оборачиваться к солнцу спиной, чтобы дать отдых глазам.
Зимние метели не смогли укрыть торосов и заровнять их, и льдины торчали повсюду, с синевой, желтизной, прозеленью, расцвеченные каждая на особицу, в зависимости от того, на каком притоке Амура были рождены, но одинаково сверкающие, словно огромные кристаллы горного хрусталя.
В тех местах, где метели сорвали с реки снеговой покров, лед отливал пугающе черным цветом глубины. Только серебристые в изломах трещины, пронизавшие лед на всю толщу во всех направлениях, расчленившие его на большие и малые куски, красноречиво говорили, что броня Амура-батюшки более метра и ступать по ней можно без опаски.
Игра света на изломах трещин привлекла внимание, но не настолько, чтоб задержать нас надолго. Но вот началась отмель. Лед здесь горбился, потому что вода, закованная осенью, за зиму успела уйти; питание Амура подземными водами с морозами оскудевает, и он сильно обмелел — метра на два. Льды лежали на песках, и их толща была нашпигована белыми пузырьками воздуха, словно они стремились пробиться на волю, да силы их иссякли. Иные, ближе к поверхности, застыли блинчиками, другие напоминали шляпки молодых шампиньонов, третьи расцветили голубую толщу частым вкраплением белых шариков. Поднимаясь густо один над другим, они образовали гирлянды, подобные тем, что висят на линиях высокого напряжения.
Это были ледяные цветы, одной природы с теми, которые рисует мороз на окнах. Только там они плоские, словно прорезанные алмазным резцом, с огнистыми брызгами на лепестках. Мне почему-то живо припомнилась фронтовая землянка, вкопанная в борт оврага, с малюсеньким, в тетрадный листок стеклом. Стоило чуть забыть про печурку, и мороз начинал рисовать на нем узоры. Потом он набрасывал словно бы перья сказочной птицы, в другом случае узоры походили на елочки, в третьем — на пышные акантовые листья, которыми издревле украшали капители ионического и коринфского ордеров и насыщали классические орнаменты фризов.
Мороз — большой искусник на такие поделки. Все видели ювелирную его работу — снежинки — удивительные звездочки, настолько нежные, что на них и дохнуть нельзя. Все любовались парчовой бахромой весеннего куржака, которыми бывают по утрам обвешаны ветви деревьев, кустарники и провода, И творит его мороз из тончайших игольчатых кристалликов льда. Но есть еще одни цветы, которые видел лишь тот, кто часто бывает в лесу осенью, в пору первых заморозков.
Земля уже прихвачена морозом, но под густыми папоротниками, полегшими травами и корнями деревьев еще хранится летнее тепло. Мороз проникает и туда, гонит через отдушины затаившееся там тепло и влагу. И тогда в голом лесу расцветают дивные ледяные цветы — игольчатые, пышные или из пластинок, причудливо изогнутых, словно лед выжимали через узкие щели под большим давлением. Упадет ранний луч солнца на такой «цветок» — и заиграет он переливчатым светом, будто создан из драгоценного камня.
Мы любовались творением матушки-зимы, незаметно освобождаясь от забот, от повседневных дум о работе, от неудобств, которые привносит в жизнь возраст. Время как бы отступило. Мы чувствовали это по тому, как плечи наши расправлялись.
На берегу мы уселись на подмытое и приникшее к земле дерево. Это была ива — старый тальник. Можно было сидеть на стволе, как на парковой скамейке, отвалясь на спинку-ветку. И только одно было неладно — некуда было девать ноги: ствол едва возвышался над снегом.
— Вот бы сейчас нас сфотографировать, — смеясь, сказала жена. —
