небесную передислокацию и пошел в лес. Зачем? Да просто так, ни за чем.
Белые высокие березы, растущие возле самой дороги, встретили меня приветливо. Они уже приоделись в зеленую листву, закудрявились, и сквозь их ветви не просматривается больше небо.
— Здравствуйте, дорогие мои!
Зашумели, закивали ветвями белые березоньки, такие стройные, гордые, как девицы на выданье.
На голой дорожке за время дождей всякая травка повырастала, подорожничек широкие листья раскинул, клевер-дичок расцвел, обзавелся круглыми белыми головками, ситовник — осока такая низкая и жесткая — колос набирает.
Куда иду? Зачем? Я, кажется, сказал: ни за чем. Неправда. Есть у меня тайное желание — услышать вблизи кукование и найти кукушкины сапожки.
Вот и лес. Обступил он меня со всех сторон, дышит на меня то горьковатым запахом осины, то медвяным — ивы, то вдруг потянет поросячьим духом, да так явственно, словно за кустом находится кабанья лежка. Но не трудитесь отыскивать кабанов, это молоденький ясень распространяет такой «аромат». Каждое дерево пахнет по-своему, но крепче всех и приятней — молодой маньчжурский орех. Наклонил я ветку, из которой во все стороны пошли зеленые отростки, понюхал. Вот прелесть…
И вдруг совсем рядом: «Ку-ку! Ку-ку!» — и пошла, поехала, будто заведенная, время отсчитывать.
Когда за тридцать перевалило, я и считать бросил: куда мне столько! К тому же знаю, неправда все это. Как может кукушка определить, сколько мне жить, когда она в собственной жизни заблудилась, как в трех соснах. Ведь не всегда она была кукушкой.
История эта настолько давняя, что с тех пор все стежки-дорожки быльем поросли. Но что было, то было…
Жили-были на белом свете брат и сестра. Рано они остались без родительского надзора и совета, и когда подросли, то влюбился брат в свою сестру-красавицу. Говорили ему старые люди, что от такого брака счастья не будет, да разве молодые слушают старых. Чужой опыт им ни к чему, все хотят сами познать. Вот и стал Якуб жить со своей сестрой. Полгода живут, год живут. Братец Якуб в поле работает, сестричка-жена дома хозяйничает. Казалось бы, все хорошо, да не тут-то было.
Только Якуб в поле, как перед домом молодой панич появляется, эдаким фертом похаживает, всякие приятные слова сестрице говорит. Известно, женщинам такое нравится. Долго ли, нет ли ходил так черт (потому что никакой это был не панич, а самый настоящий черт. Дело-то происходило в Белоруссии, мои родичи оттуда приехали, а уж там, по лесам да болотам, всякой нечисти полно, и черту ничего не стоило принять любое обличье), только улестил он женушку Якубову. Стала она под всякими предлогами муженька подальше спроваживать, чтоб наедине с паничем побыть: то ей птичьего молочка захотелось, то в полночь со старой заброшенной мельницы мучки принеси, то еще что надумает.
Понял наконец Якуб, что старается сжить его со свету женушка. Пришел он, начал у нее допытываться, и призналась она во всем. Что делать было? Взял тогда Якуб две кружки, на стол поставил и сказал:
— В одну кружку слезы лей по мне, в другую — по нечистому, а я пойду на три дня по делам.
Три дня и три ночи проплакала сестра. Пришел Якуб, видит — по нечистому полна кружка слез, а по нему — едва на донышке. Сказал тогда Якуб сестре:
— Раз не любишь ты меня больше, уйду я куда глаза глядят. Будешь ты меня звать, но никогда больше не дозовешься.
С этими словами он взял ее, с руки на руку перекинул, и сестра превратилась в серую кукушку, вспорхнула и улетела в лес. Вылетая, она обронила с ноги сапожок, и на том месте, где он упал, вырос красивый лесной цветок.
С тех пор больше никто ни брата, ни сестры не видел. Зато каждой весной все слышат, как зовет сестра своего братца:
— Я-куб! Я-куб! Я-куб!..
«Я-куб», а вовсе не «ку-ку!», как некоторые считают. Позовет, позовет она его в одном месте, летит в другое:
— Я-куб! Я-куб!
Не дозвавшись, вспомнит она про своего панича-черта, засмеется от радости и полетит к нему в глушь. Летит низко, между самыми кустами, чтоб люди не видели. Вот поэтому-то услышать кукушку может всякий, а увидеть ее трудно. Бесшумно мелькнет мимо вас темная птица и скроется в зеленой чаще, так что и разглядеть ее не успеете.
Слушая кукушку, вспомнил я эту печальную историю, давным-давно рассказанную мне матерью, вспомнил многое другое, что было и не сбылось и до сих пор лежало в самых потаенных уголках, а теперь вдруг ворохнулось. Вспомнил, и стало мне жаль кукушку и еще что-то не сбывшееся (у каждого ведь, если копнуть, найдется о чем пожалеть: эх, не так надо было поступить, а совсем иначе. Тогда все повернулось бы по-другому. Мы часто так думаем, забывая, что и на той тропке, по которой следовало идти, всегда нашлись бы и свои ямки, и камешки и было где споткнуться).
Я бы долго стоял, подпирая дубок плечом и раздумывая, если б меня не отыскали комары. Прилетел один, укусил. Летит второй и с той же песней: «Од-дин!» Третий…
Да позвольте, хоть вы вроде извиняетесь, но ведь я тоже в конце концов один, а вас много! Отмахнулся я от них и нырнул в зеленые кусты, чтоб они даже след мой потеряли. Под орешничком и дубнячком оказалось полно ландышей, и такие они стояли опрятненькие, с нанизанными на один стебелек колокольчиками, что я не удержался от соблазна, забыл про свою мимолетную грусть и принялся их собирать. Когда набрал их целый пучок, срезал в середку розовый цветок шипишки — и получился букет. Хотел добавить еще веточку калины с бутоном крупных желтоватых цветов — крупных по краям и мелких посередине, но раздумал: лишнее! Много тут было и примул, которые мы еще называем анютиными глазками, но они уже отцветали, потеряли свою розовую свежесть, выглядели вылинявшими, как ото случается с небом в жаркие июльские дни, когда над землей виснет марево испарений и небо смотрится хоть и безоблачным, но белесым.
Кукушкиных сапожек — этих красивых цветов, нижний лепесток у которых висит мешочком, я не нашел. Наверное, они понадобились кукушке и она их надела на свои ножки: время-то весеннее, сырое!
Так и развеял, растряс по кустам я свою грусть, и так легко стало у меня на душе, будто промыло ее чистой ключевой водичкой. И я подумал: хорошо все-таки, когда есть о чем погрустить, о чем вспомнить, побыв вот так наедине в тихом лесу или у костра на берегу реки. Из омытой души с новой
