Отсюда животных на пароходе перевезли в Гамбург, где нас на набережной встречал мой приятель Райе. При выгрузке слонов он получил от одного африканца такой удар хоботом, что буквально проделал сальто-мортале в воздухе и, упав на землю, пролежал несколько минут без чувств. К счастью, он отделался только синяками, а слон остался, очень доволен результатами своего удара. Некоторые из этих слонов отправились за океан, в Америку, и были проданы там по 8500 долларов. Эта была самая высокая цена, которую до тех пор когда-либо платили за молодых слонов.
В 1867 году я снова получил два больших транспорта с африканскими зверями из Судана, служившего в течение многих лет самым крупным поставщиком животных для Европы. В составе первого транспорта было пять жирафов и один слон, которых привез из Египта немецкий купец Бернард Кон, баварец по происхождению. В своих поездках по торговым делам он кое-что слышал о Казанове и Гагенбеке, и это навело его на мысль самому собрать и привезти животных в Европу.
О них он дал мне телеграмму из Триеста. Жирафы были как раз те животные, которые были мне тогда нужны. Большие затруднения вызвала доставка этих животных с парохода на вокзал. Каждого жирафа должны были вести два человека. Слона повел я сам. Едва отперли двери конюшни, где находились животные, как все жирафы вместе со своими проводниками сорвались с места и помчались галопом по улице. Я передал Кону слона, позвал своих людей на помощь, и нам удалось ценой больших усилий в конце концов загнать длинноногих в вагоны.
Умудренный опытом, я по прибытии на Берлинский вокзал в Гамбурге приставил к каждому жирафу по три проводника, которые и доставили животных к их стойлам. Второй караван того же года отличался массой несчастных случаев, ибо беда никогда не приходит одна. Когда на рейде в Триесте показался пароход с нашими зверями, я и сопровождавший меня отец с ужасом увидели, что на пароходе поднят карантинный флаг. В Египте свирепствовала холера. Никто не имел права подняться на борт парохода. В довершение несчастья отец заболел дизентерией. Уже спустя четыре дня после начала болезни он страшно ослаб. Я пришел в полное отчаяние, когда отец позвал меня и начал со мною в некотором роде прощаться. С записной книжкой в руках он отдавал мне распоряжения относительно дел в Гамбурге, давал полезные советы на будущее и, наконец, сказал, что он уже не верит, что ему снова придется увидеть родину. С тяжелым сердцем вышел я в этот день на работу, но делать было нечего, требовалось срочно отправить на вокзал и погрузить в вагоны весь транспорт зверей, который состоял из тринадцати слонов, двух жирафов, тринадцати антилоп и газелей, пяти леопардов, тринадцати страусов и большого числа ящиков и клеток с пантерами, гиенами, обезьянами и птицами. По совету врача отец уехал в Вену. Не без обычных приключений тронулся, наконец, наш специальный поезд в путь. Дорогой одна антилопа выскочила из вагона и осталась лежать на полотне с переломанным позвоночником. Один страус сломал ногу, и его пришлось прикончить. Маленький слоненок сильно пострадал от ушиба, причиненного ему большим собратом.
Но все это было ничто по сравнению с той радостью, которую я испытал по приезде в Вену, найдя моего отца снова здоровым.
Почти до начала семидесятых годов дело ограничивалось исключительно торговлей зверями, к которой впоследствии присоединялись все новые и новые предприятия. Заключительным аккордом этого периода был переезд нашей семьи в новый дом. Уже давно помещения на Шпильбуденплатц стали слишком тесны для нас. После долгих поисков весной 1878 года мне, наконец, посчастливилось найти в Гамбурге на Нейен-Пфердмаркте подходящий участок земли с жилым домом и прилегающим к нему садом площадью 70 тысяч квадратных футов. Я купил его, а все нужные нам постройки, как то: слоновник, павильоны для хищников, помещения для дрессировки и склады для фуража, были воздвигнуты настолько быстро, что уже в середине апреля мы могли переселиться на новое место.
Глава третья
ВЫСТАВКА НАРОДНОСТЕЙ —
ОТ АРКТИКИ ДО ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ
В погожий осенний день 1886 года в парадном зале Jardin d’Acclimatation в Париже собралось блестящее общество. Здесь были представители науки, искусства и прессы. Праздновали закрытие выставки. Под флагом Гагенбека была устроена выставка сингалезов, которая после пребывания в течение двух с половиной месяцев в Париже должна была закрыться. Эта выставка вызвала во французской столице сенсацию. Она не только принесла большие доходы саду, но и послужила волнующим и поучительным зрелищем для публики. По воскресеньям выставку посещало свыше полумиллиона людей. Банкет был достойным окончанием предприятия. Произносилось много речей. Самой важной была речь главного редактора «Фигаро», который закончил ее тостом за здоровье директора сада, господина Жоффруа Сент-Илера. Ученый, скромность и порядочность которого не уступала его знаниям, отвечая на тост, заметил, что похвала принадлежит не ему одному, а также торговцу зверями Карлу Гагенбеку, который впервые собрал эту антрополого-зоологическую выставку и показал ее общественности.
Действительно, мне первому выпала на долю честь ознакомить цивилизованный мир с выставками подобного рода, которые начиная с 1876 года и по сей день сохраняют свою притягательную силу у публики. Охотно сознаюсь, что идея подобной Ставки родилась у меня не сразу, не так, как Афина из головы Зевса. Первый толчок этому дало письмо, в котором в 1874 году я сообщил моему другу художнику Генриху Лейтеманну, что задумал привести в Европу стадо оленей. Художник ответил мне на это, что для публики представило бы большой интерес, если бы я выставил оленей вместе с семьей лапландцев, которые, разумеется, должны были захватить с собой и свое оружие, и палатки, и сани, и вообще всю домашнюю утварь. Ему, несомненно, рисовалась живописная картина северной жизни, которую он мыслил себе только в полной совокупности людей и животных на фоне зимнего пейзажа. В этом предложении уже лежала счастливая идея о выставках народностей, которые в дальнейшие годы последовали одна за другой, словно звенья единой пестрой цепи. Лапландцы и нубийцы, эскимосы и сомалийцы,
