севернее Полярного круга; норвежец, только закончивший путешествие вокруг Южной Америки, в одно прекрасное утро 1877 года, в 10 часов, появился у моей конторы и сказал, словно это был сущий пустяк: «Господин Гагенбек, я доставлю вам эскимосов!» От неожиданности я громко рассмеялся. Однако в голубых глазах этого двадцатичетырехлетнего бородатого моряка светилось нечто такое, что заставляло отнестись с доверием к его словам. Я воскликнул: «Вы именно тот человек, который мне нужен!» Спустя полчаса я уже сопровождал Адриана Якобсена на Альтонский вокзал, и вскоре так неожиданно появившийся на моем горизонте полярный путешественник уже кивал мне приветливо из вагона поезда, уходящего в Копенгаген.
Когда я пытаюсь представить себе тысячемильный путь, проделанный этим жаждущим деятельности молодым штурманом, то убеждаюсь, что могу отчетливо видеть лишь его последние несколько сот шагов от Сан-Паули до Нейен-Пфердмаркта. Возвращаясь из Вальпараисо, Якобсен встретил на вокзале канатной дороги своего брата, который за стаканом грога рассказал ему, что их старый соученик из навигационной школы в Тромсе, по имени Серен Иогансен, поймал для меня несколько белых медведей, но не рискнул отправиться так глубоко в Арктику, чтобы привезти оттуда и эскимосов. «Тогда их привезу я», — воскликнул Адриан, и спустя шесть месяцев он сдержал свое слово.
Трудности начались уже в Копенгагене, так как дорога в Гренландию шла через пороги многих приемных датского министерства внутренних дел, где отрицательно кивали головой и говорили, что они не хотят иметь ничего общего с «торговлей людьми». Лишь после того как видные люди, и в том числе берлинский профессор Рудольф Вирхов, гарантировали, что эскимосам не будет причинено никакого вреда, Якобсен смог отправиться на бриге «Валфискен» в Гренландию. Вблизи Якобсхавна ему удалось взять на борт группу эскимосов — мужчин, женщин и детей и очень интересную этнографическую коллекцию: ездовых собак, домашнюю утварь, палатки, два каяка — столь часто описываемые в литературе охотничьи лодки — и большую женскую лодку, называемую «умиак». Он захватил также большое количество различной одежды, ножи для снега, ловушки для ловли тюленей и примитивное оружие. Когда бриг поднял якорь, вся эскимосская колония окружила в свете полыхающего в небе северного сияния отъезжающих и провожала в своих быстроходных каяках выходивший из бухты Диско «Валфискен». Много было пролито и слез при прощании.
Если корабельные каюты показались эскимосам настоящими волшебными дворцами, то по прибытии в Копенгаген многочисленные впечатления уже просто не укладывались в их голове. «Разве эти огромные собаки тоже кусаются? И почему вы на ваших санях строите такие большие дома?», — спрашивали эскимосы, показывая на самую обыкновенную извозчичью пролетку. Газовое освещение в гостинице казалось им настоящей чертовщиной. Только подумать: свет без фитиля и рыбьего жира!.. Железная дорога привела их в неописуемое удивление — как это могли «собаки» тянуть за собой такое. Когда нам по дороге пришлось проехать через туннель, они все закричали: «Мы пропали, мы едем на скалу!»
Мне всегда доставляло большое удовольствие наблюдать наивных детей природы всех частей земного шара при первом знакомстве их с европейской цивилизацией. Можно было бы рассказать много интересных и забавных эпизодов, если бы я не боялся выйти за рамки настоящих воспоминаний. Последними сведениями об этих гренландских эскимосах мы обязаны перу смелого норвежского путешественника Руала Амундсена, который прожил среди них три года. Хотя они и приняли христианство, однако их нравы и обычаи напоминают языческие обряды. Основой их жизни является охота. Наш Укубак считался лучшим ловцом тюленей. В своем каяке — узком кожаном челноке — он чувствовал себя на воде как дома. Нередко случается, что подобные лодки застигает в море непогода и их бросает с волны на волну, а часто они и совсем опрокидываются. Поэтому лодки устроены так, что корпус сидящего в них охотника надежно закреплен, а когда лодка переворачивается, то, применяя силу и ловкость и помогая себе двойным веслом, охотник снова возвращается в исходное положение. Для Укубака этот маневр не представлял никаких затруднений. Он, как ванька-встанька, мог бесконечно опрокидываться вместе со своим каяком и тут же переворачиваться обратно.
Укубак был человек среднего роста. Ему было примерно тридцать лет. Его жена, одетая в хорошенькое меховое платье, даже с точки зрения «каблуны», т. е. белого, могла считаться красивой. Читатель может открыть один из энциклопедических словарей и в статье «эскимосы» найти рисунок, изображающий ее вместе с грудным младенцем. На родине ее звали Эскимо. Волосы она носила собранными в чуб посередине головы. При ней находились два восхитительных малыша. Как и все эскимоски, она носила меховые панталоны, которые надевались на голое тело, а на ногах — аккуратно сшитые башмачки, так называемые каммики. Семью дополняли двое юношей, которые немедленно выстроили себе на нашем дворе из дерна «квартиру» наполовину под землей. Совсем на эскимосский манер! Окруженные заботой фрау Якобсен, которая сопровождала группу, они чувствовали себя прекрасно в новом окружении, и я не знаю, кто больше получал удовольствия от этой выставки, наши гамбургские зрители или мои гости с Северного полюса.
Вскоре приехал мой высокоуважаемый друг Жоффруа Сент-Илер, чтобы пригласить эскимосов в Париж. Там они произвели еще больший фурор. Ученые предприняли измерение тела эскимосов, филологи попросили Укубака выступить перед недавно изобретенным Эдисоном фонографом. Его фотографировали, с него рисовали портреты. Но когда однажды попробовали снять гипсовую маску с его лица, он швырнул под ноги скульптору деньги за позирование с чисто северным эскимосским проклятием. Однако фрау Укубак, после того как ее женское сердце прельстилось одурманивающим блеском и лоском парижских бульваров, решилась дать снять маску с приплюснутого носа. Правда, фрау Якобсен стоило затем немалого труда уговорить ее снять жакет, в котором она позировала.
Теперь, наконец, немецкие зоологические сады начали открывать свои двери моим выставкам. Не мог более устоять и директор Берлинского зоологического сада доктор Бодинус. В марте 1878 года экспедиция отправилась из Парижа в Берлин, где успех превзошел все ожидания.
Из Берлина мы поехали в Дрезден, затем снова в Берлин и, наконец, в Гамбург, где эскимосы, правда всего на несколько дней, устроились в зоологическом саду. Это было как раз на пасху. При дешевизне, входной платы — всего четыре шиллинга — наплыв посетителей был громадный. Было зарегистрировано более 44 тысяч гамбуржцев, которые пожелали еще раз взглянуть на эскимосов перед их отъездом на родину. Они приехали нищими, а возвращались домой в буквальном смысле богачами. Кроме целого состояния (по их положению конечно) — 8000 крон, они увозили с собой две полные подарков повозки. Как я позднее узнал от моего агента в северных морях, радость гренландских эскимосов
