конный гонец мог преодолеть только 30 миль в день при самых благоприятных условиях. Конвенция и консерватизм изолировали эти сообщества даже тогда, когда география этого не делала. Чужаков следовало изгонять из приходских церквей, о чем не переставали твердить уставы провинциальных синодов. Жители деревень обозначали свою территорию рядами кольев и крестов. За этими границами находился кафедральный город, рыночный город, святилище местного святого и мало что еще. В больших городах о взглядах правительства на государственные дела иногда можно было узнать из верноподданнических проповедей, которые духовенство должно было произносить в моменты политических кризисов. Новости о событиях национального масштаба просачивались медленно, часто в искаженном виде. Недостаточно было создать чувство национальной общности на территории, разделенной разнообразными обычаями дюжины регионов и привилегированными хартиями нескольких сотен городов, территории без единой монеты, общего закона или общего языка. В 1328 году эта разобщенность были меньше, чем раньше. Но епископ Вивье все еще мог угрожать лишением наследства своим племянникам, если они говорили по-французски вместо "языка, на котором с рождения говорю я и мой отец до меня". Папа Иоанн XXII родился в Кагоре, получил образование в Орлеане и правил в Авиньоне, но, тем не менее, он не смог сам прочитать письмо, которое король адресовал ему на французском языке[42].
Нация, согласно авторам словаря Французской академии XVIII века, означала "всех жителей одного государства, живущих на одной территории, по одним и тем же законам и говорящих на одном языке". По этому критерию Франция вовсе не была нацией в 1328 году. Такой верный слуга короля, как Гийом де Ногаре, воспитанный в традициях римского права, мог заявить о своей готовности умереть "за короля и отечество",[43] но на Юге, где он родился, эта идея показалась бы большинству людей слишком ревностной. В этом и других регионах Франции эффективное правление короля было слишком новым явлением. Когда политический кризис ослаблял хватку правительства, чувства мало чего могли добиться. Почему жители Пуату или Руэрга должны оплачивать конфликт парижского короля с графом Фландрии? Почему они должны беспокоиться о его войнах с королем Англии, пока сами не будут в них вовлечены?
Кроме того, во Франции оставались три провинции, где различия в культуре и традициях соответствовали заметным политическим разногласиям. Фландрия, Бретань и Аквитания были последними уцелевшими крупными феодальными владениями, которые когда-то охватывали большую часть Франции. Они больше не были организованы по феодальному принципу. Находчивые местные династии создали в них миниатюрные государства по образцу правительства самих Капетингов, конечно, ослабленные своим статусом вассалов французской короны, но во многом независимые от нее. Люди этих трех провинций были главными действующими лицами и жертвами Столетней войны. Проблемы французской короны поставили само их существование под угрозу и объясняют многое, что кажется необычным в той беспечности, с которой многие французы относились к оккупации части их страны английскими войсками.
"Нет никаких сомнений, — писал один юрист в 1341 году о Бретани, — что герцогство когда-то было королевством и до сих пор имеет статус королевства в глазах своих подданных"[44]. Собранная на руинах Анжуйской державы после поражения короля Иоанна Безземельного, Бретань была обязана своей силой и независимостью четырем графам, которые правили ею с 1213 по 1305 год. Эти люди расправились с независимыми сеньорами на севере и западе Бретани, чьи земли они присоединили к своим владениям. Путем покупки и завоевания они сделали себя прямыми владыками большей части своей территории и создали централизованную администрацию, основанную на местных чиновниках под надзором сплоченного корпуса юристов и бюрократов. Совет комитата проводил официальные судебные заседания, которые вскоре стали называться Парлементы. Это сложное и дорогостоящее правительство финансировалось частично за счет эффективной эксплуатации личных владений графа и частично за счет продажи сертификатов в атлантических портах Франции, которые давали их владельцам освобождение от права графа требовать свою долю, если они потерпят крушение на скалистом бретонском берегу. К началу XIV века эта система стала фактически пошлиной, взимаемой с морской торговли на Атлантическом побережье, регулярным источником богатства, который сделал графов Бретани гораздо более значимыми, чем этого можно было ожидать от их небольшой и относительно бедной территории. Филипп IV Красивый признал их заслуги в 1297 году, когда попытался привлечь их к делам своего двора, возведя их в статус герцогов и пэров Франции.
В течение XIII века французское правительство периодически предпринимало попытки посягнуть на автономию бретонского государства. Сам Филипп IV пытался взимать налоги на территории герцогства и намеревался назначать аббатов в бретонские монастыри. Более того, существовала тенденция к тому, что королевские бальи Тура и Кутанса рассматривали бретонские тяжбы, а Парижский Парламент рассматривал бретонские апелляции. Эти попытки вызывали недовольство герцогов, которые рассматривали обращения своих подданных в королевские суды как акты мятежа. Но поскольку Филипп IV Красивый не желал захватывать Бретань, а также Фландрию и Аквитанию и герцоги смогли вооружиться хартиями, исключающими юрисдикцию Парижского Парламента. По сравнению с другими французскими баронами, их усилия по сохранению автономии своих дворов были на удивление успешными. К 1328 году французская корона практически не осуществляла прямой юрисдикции в Бретани.
Между Бретанью и Англией существовали древние связи, которые делали герцогов ненадежными друзьями Франции при всем их возвышенном статусе во французском пэрстве. Вряд ли могло быть иначе, ведь их географическое положение их владений было таким, каким оно было. Дело было не только в том, что Англия была важным рынком для бретонского экспорта, в основном соли, холста и ткани, и даже не в том, что герцогство лежало на пути между Англией и Аквитанией. Как графы Ричмонда в Йоркшире, принцы герцогского дома имели право на место в английской политике. Они владели поместьями, разбросанными по всей Англии от Дарема до восточной Англии с тех пор, как Вильгельм Завоеватель подарил их Алану Рыжему Бретонскому за его заслуги во время вторжения на остров в 1066 году. Эти поместья приносили доход, который не поддается количественной оценке, но, вероятно, превышал доходы их бретонских владений[45]. Члены герцогской семьи были частыми и желанными гостями при английском дворе. Жан (Джон) Бретонский[46], дядя герцога, который был графом Ричмондом с 1305 года до своей смерти в 1334 году, большую часть своей жизни провел на службе у английских королей. Он заседал в Палате Лордов; принимал видное участие в гражданских войнах времен правления Эдуарда II; сражался с английскими войсками в Шотландии и возглавлял их в Аквитании против военачальников Филиппа IV Красивого; был крестным отцом будущего Эдуарда III. Немногие из его семьи так полно отождествляли себя с политическими делами Англии, но они сохраняли двойственную позицию, которая была почти столь же полезной для сменявших друг друга английских правительств.
Во Фландрии условия сильно отличались
