Читаем без скачивания Олеся. Сожженные мечты - Елизавета Воронина

Все это время Олеся молчала. Девочка была уверена, что отец заступится за нее, хотя понимала: у Ольги действительно появилась проблема. Если не навсегда, то надолго. На свой счет эти проблемы она почему-то не принимала. Настроение у девочки после свершенной мести улучшилось, к этому прибавилось понимание того, что папа ее все-таки любит и постарается не дать в обиду.

За ужином тему плавно закруглили, Олеся послушно отправилась спать, считая скандал частично улаженным, а проблему – временно решенной.

Засыпая, девочка не знала: настоящая беда придет завтра.

Они явились в шесть утра. Участковый в форме. С ним – двое в гражданском с деревянными лицами. Еще – худой мужчина без возраста в белой рубашке с короткими рукавами и в галстуке. Он и предъявил Виктору Воловику ордер на обыск.

Дом те двое, что пришли с ним, перелопатили за час. Нашли на кухне туго перемотанный пакет с маковой соломкой, предложили выдать остальное. Воловик заявил – больше нет ничего, и не соврал: во-первых, больше впрямь ничего здесь не хранил, а во-вторых, его застали врасплох, он не ожидал проблемы со стороны милиции. Потому у Виктора просто не было сил врать и изворачиваться.

Уже на первом допросе попытался апеллировать к капитану Балакиреву. На что получил краткий и исчерпывающий ответ: всю компанию, которая сбывала налево конфискованные наркотические вещества, накрыли одним махом. Пасли коллег давно, Воловик снова оказался частью преступной цепочки. Только на этот раз – в составе группы, к тому же не в первый раз, да еще нарушив условия условно-досрочного освобождения. Так что грозило Воловику минимум пять лет, однако в камере ему прочистили мозги: если менты начнут отмазывать своих, предпринимая все возможное для того, чтобы коллеги получили меньше положенного, крайним в таком серьезном деле кого-то выставить надо. И этим «кем-то», скорее всего, сделают рецидивиста Воловика. Значит, ему нужно готовиться к приземлению в лучшем случае на семь лет, в худшем – на десять.

Так или иначе, через три недели после задержания мужа Ольга, даже не стараясь смягчить удар, заявила Олесе:

– С отцом твоим у нас всё. Хватит с меня уголовщины. И ты мне, извини, получается, никто. Неделю еще пожить можешь. Думаю, тебе хватит времени, чтобы крышу над головой найти. Не хватит – к матери возвращайся. Или на лавочке в парке спи – лето, жарко, не замерзнешь.

Игорь, Артур, Юрий

– Бывает.

Игорь Крутецкий, обернувшись простыней, будто римский патриций, похлопал Артура Грекова по плечу.

В этом жесте парень увидел почему-то не попытку успокоить, а некое снисхождение. Хотя он считал, что не нуждался ни в том, ни в другом, и резким движением сбросил руку Игоря со своего плеча.

– Чего ты? – искренне удивился тот.

– Ничего, – окрысился Греков.

– Думаешь, у меня такого не случалось никогда? Здесь два варианта, брат. Или телка неправильная, как мед в горшочке Винни-Пуха, или ты сам сильно перебухался. Хотя, чувак, я допускаю оба варианта: глупая девушка не смогла решить проблемы твоего отравленного алкоголем организма.

– Очень смешно. Вот прямо так смешно…

– Я не смеюсь, ты чего! Мы можем девке вломить, между прочим. Если тебе легче от этого станет.

– Я не бью женщин, – проворчал Артур. – А легче мне станет, если мы с тобой накатим.

– О! – Крутецкий снова хлопнул друга по плечу. – Золотые слова, старичок! Только что мы с тобой накатим, если ты все и выжрал? Кстати, если бы ты меньше старался с вискарем, у тебя все получилось бы с телками.

– Задолбал ты уже.

Друзья отходили в сауне. Часы на стене показывали начало первого ночи. Хотя у Крутецких имелся свой загородный дом с сауной, праздновать там сдачу летней сессии Игорю не разрешили. «Вы нам дом разнесете», – сказал отец, вполне трезво оценивая риск.

…Подобного прецедента не было потому, что Крутецкий-старший, опытный во многих делах человек, умел просчитывать развитие событий на несколько ходов вперед. Он отдавал себе отчет: приемный сын вырос таким, каким его воспитали они с Ингой. Другой бы винил во всем некие мифические дурные гены, однако Николай Николаевич Крутецкий был достаточно разумен и адекватен для того, чтобы не использовать этот аргумент. Мальчишка избалован, и то, что он им с Ингой не родной, здесь ни при чем. Однако по-другому он и не хотел воспитывать сына: сам поднявшись из низов, Крутецкий не собирался давать мальчишке такую же жизненную площадку.

Игоря такое отношение вполне устраивало.

Мужской разговор с отцом у него состоялся всего однажды, походил не на беседу папы с сыном, а скорее на деловые переговоры. В результате Николай Николаевич озвучил Игорю главное требование: не наглеть. Делать можно все, что угодно, возможности у семьи для этого есть. Однако здесь как раз и кроется главная сложность, самое важное испытание в его начинающейся жизни: как, имея больше возможностей, чем многие сверстники, умудряться при этом не нарываться на неприятности. Зная, что проблемы решатся, стараться не создавать их в ожидании решения, а наоборот – уходить от них. Дабы не распылять силы и использовать возможности только в крайнем случае, чтобы наверняка. А от крайнего случая в современной жизни не застрахован даже влиятельный Николай Крутецкий, не говоря уже о гражданах с меньшими возможностями.

– Ты уже не пацан, Гоша, – говорил тогда отец. – Ранний не по годам, все слышишь и все понимаешь. Знаешь, наверное, что у нас тут, в Головановском районе, Валера, один мой коллега, депутат, мужика застрелил?

– По телевизору что-то такое было, – согласился Игорь.

– Я больше могу рассказать, только не буду. Тебе, сына, оно не надо. У меня к тому виновнику, так сказать, торжества уже давно есть ряд вопросов. Теперь их, вероятно, ему зададут другие люди и в другом месте. Но урок отсюда такой: если ты считаешь, что какой-то левый мужик забрел на твою территорию, ты не должен его за это убивать. У человека охраны навалом, там еще прокурор районный с ним гулял, другие люди… Скажи охране, пусть возьмут дурня под руки, выволокут с территории, надают тумаков для острастки. Только пусть голову не разбивают, рук не ломают, и тем более стрелять нельзя. Подобные вещи, сын, называются беспределом, привлекают дополнительное ненужное внимание, а это как раз ни к чему. У себя в районе тот мой приятель-депутат считался как бы помещиком. Население по умолчанию – его холопы. И раз они согласны, что барин иногда с дурной головы может всыпать горячих либо наказать как-то иначе, значит, они сами заслуживают наказания. А времена совсем не поменялись. Ты про Салтычиху слышал что-нибудь?

– А она из какого района?

Отец тогда усмехнулся.

– Н-да, в школе вы явно не проходили этого по истории. Ладно, мы тоже, хотя я рос и учился совсем в другой стране. Точнее, название другое, так-то ничего не поменялось… Хорошо, ты у нас парень грамотный, должен сам знать. Была такая помещица в восемнадцатом веке, Дарья Салтыкова. Ну, теперь вспомнил?

– Ничего я не знаю про это, пап…

– Значит, слушай. Жила она в Москве, в самом центре. Рано овдовела. Получила в собственность несколько сот крепостных. И потом почти десять лет занималась тем, что пытала своих крестьян до смерти. Особенно боялись ее молодые девицы: попав к ней в услужение, многие умирали от пыток уже через несколько недель. Жалоб на Салтычиху писали много, однако хода им не давали – все спускалось на тормозах, там заряжались немалые деньги. Жалобщиков же пороли за клевету и ссылали в Сибирь. Но все-таки пришло, как говорится, и ее время. Власть поменялась, на трон села Екатерина Вторая, тут-то жалобщики подсуетились. Вот новая царица и решила устроить показательный процесс. Посадили ее пожизненно в темную яму, где просидела Салтычиха следующие тридцать с небольшим лет своей жизни. Нравится?

– Кому? – не понял Игорь.

– Тебе, тебе. Я это для тебя рассказываю.

– Понял я, что для меня. Не понял только, на фига.

– Ты не «фигай», а вникай, – отец многозначительно поднял палец. – Я понятия не имею, что творилось у той бабы в голове. И почему ей было недостаточно просто посечь своих крепостных девок или даже повырывать им патлы по барской дури. Но если бы она сдерживалась, кабы не наделала больше сотни трупов, не пыталась убивать даже неугодных ей дворян – умерла бы в своем доме, на своей мягкой постели, а не в темной сырой монастырской яме. Пойми, сын: одно дело – пороть своих крестьян, это даже вроде как барская обязанность. И совсем другое – забивать их до смерти. Вот так вот, внаглую. Одну смерть еще можно прикрыть, даже пускай две. Но не сотню, согласись. И еще согласись, сынок: времена не меняются, а ситуации, обстоятельства – да.

– Я тут при чем?

– Вот чтобы ты был ни при чем, я тебе все это и рассказываю. Смотри, если бы тот депутат, ну, про которого ты слышал, хозяин Головановского района, просто отметелил бы мужика, ему ничего бы не было. Больше тебе скажу – дал бы мой приятель-депутат побитому сто баксов, так тот бедолага каждую бы неделю рожу подставлял под кулак. Только Валера, тот самый мой дружбан, пошел по беспределу. И, как сам видишь, может плохо кончить. Власти нужен показательный процесс. Такой же, как новой русской царице-матушке – над садисткой Салтычихой. Она, думаешь, одна такая была? Фига с два!