Холмс. Как вы сказали? До моей! Быстро же вы забыли уроки Стародума!
Уотсон. Ах, при чем тут Стародум? Он говорил совсем о другой басне!
Холмс. Но мог бы сказать и об этой... (Очень похоже изображая Стародума.) «Ежели б сочинитель полагал своей целию в точности следовать морали сей басни, он, всеконечно, показал бы токмо то, как могущий Волк растерзал беспомощного Агнца. И все. Сего было бы с лихвою достаточно!»
Уотсон (на этот раз ему не до восхищения). Право, это неуместные шутки!
Холмс. Какие шутки, Уотсон? Ведь басня «Волк и Ягненок» в самом деле совсем не о том, что провозглашено в ее первой строке. Вдумайтесь, мой впечатлительный друг! Ну, разве стоило бы рассказывать всю эту историю только затем, чтобы обосновать простейшую мысль: «У сильного всегда бессильный виноват»? И разве смысл басни не в тех лживых обвинениях, которые бросает Ягненку Волк?
Уотсон. Да... Пожалуй... Хотя, по правде говоря, мне сейчас трудно сосредоточиться. Я еще не остыл от волнения.
Холмс. Еще бы не волноваться! То, что мы с вами видели и слышали, поистине драматично, как вы верно заметили. И совсем непросто, я бы даже сказал – странно! Казалось бы, мы должны всего-навсего радоваться, когда Ягненок ловко и убедительно опровергает все, что на него взваливает Волк. И побеждает в споре!
Уотсон (горячо). Вот именно! (И тут же разочарованно.) Да, но... Но почему же его победа не радует? Напротив, вызывает тревогу?
Холмс. Потому, что здесь-то и заключен удивительный секрет крыловской басни. Да, Ягненок как бы побеждает, но мы все время помним, что победа его не спасет. Больше того! Каждый ответ Ягненка, безоговорочно доказывая его правоту, приближает беднягу к гибели. И когда Волку уже совсем нечего возразить, в ход идут не слова, а клыки и когти.
Уотсон. Ага! Значит, речь лишь о том, что богатый, многообразный смысл басни невозможно свести к одной-единственной строчке морали?
Холмс. Браво, Уотсон! И именно для того, чтоб вы это поняли, я и втянул вас в расследование, казавшееся вам бессмысленным.
Уотсон. Да, теперь я все понял! Хотя должен признать со стыдом, что если бы не ваш блистательный, не побоюсь сказать, гениальный анализ происшедшего в басне «Волк и Ягненок», способный доставить новые лавры даже тому, кто когда-то раскрыл тайну баскервильской собаки и шести Наполеонов, я бы никогда... Но я вижу, вы смущены моими словами, Холмс? Право, это ложная скромность!
Холмс (не слишком охотно). Не в скромности дело, мой красноречивый друг. Просто переубедил вас не один я. И даже не совсем я...
Уотсон. Не вы? А кто же, позвольте вас спросить?
Не будем забывать, что Холмс привык всегда и во всем быть первым, свысока поглядывая на каких-нибудь там инспекторов Скотланд-Ярда. Но он честен, и поэтому, если даже нехотя, заставляет себя сказать чистую правду.
Холмс (небрежно, как о сущем пустяке). Выдающийся русский ученый Выготский и его книга «Психология искусства»...
Уотсон (которому очень хочется поддержать репутацию своего друга и кумира). Что же! Тем более! Уже одно то, что вы при вашей необыкновенной занятости нашли время обнаружить и прочитать книгу, которая...
Холмс (мужественно). Говоря совсем по правде, Уотсон, эту книгу передал мне через Сэма Уэллера наш друг Архип Архипович... Но не только в ней суть. Главное, что переубедило вас, – это ваше собственное волнение. Да, не удивляйтесь, Уотсон! То волнение, которое может быть вызвано только истинно художественным произведением. В чем была сила и новизна басен Крылова по сравнению с тем, как их писали во времена сурового Стародума? В том, что, беря стародавние сюжеты, которые должны были твердо доказывать ту или иную истину, ну, скажем, что люди падки на лесть, Крылов относился к ним как поэт. Как художник. Видел и открывал в них сложность подлинной человеческой жизни – вот почему из истории про Волка и Ягненка, рассказанной до него и римлянином Федром, и французом Лафонтеном, и русским Сумароковым, у Крылова вышла «маленькая драма», как выразился все тот же Выготский...
Уотсон. Заметьте, Холмс, не только он, но и я!
Холмс (великодушно). Разумеется, и вы, мой проницательный друг!
ГЕНА В СТРАНЕ ЧУДЕС
Простимся пока с Почтовым Дилижансом. Закончился его первый (в этой книге) рейс, во время которого вы, между прочим, встретились с одним из чудес, возможных только в Стране Литературных Героев: Шерлок Холмс, в рассказах Артура Конан Дойла никогда не выказывавший интереса к так называемой изящной словесности, восполнил этот (без сомнения, недостойный его) пробел, и тут сумев проявить свой аналитический ум. Хотя от кого же и ждать невозможного, как не от него?
А сейчас и Гена, и все мы на пороге: он – квартиры Архипа Архиповича, мы – той области Страны Литературии, которая даже для нее, где к чудесам не привыкать, слишком уж необыкновенна.
Гена. Архип Архипыч! Что это вы такое делаете?
Профессор. Письмо читаю. А почему это простое занятие так тебя удивило?
Гена. Так ведь на письма же у нас Шерлок Холмс с доктором Уотсоном отвечают. Что ж вы им и это не передали?
Профессор. Из жалости.
Гена. К кому это? К ним, что ли?
Профессор. Да нет... Впрочем, хватит задавать пустые вопросы. Возьми-ка лучше да и прочти вслух.
Гена. Пожа-алуйста... Трудно, что ли? Значит, так: «Здравствуйте, Архип Архипович и Гена! У меня к вам просьба. Я недавно прочитала книгу Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране Чудес» и слушала по радио отрывки из другой его книги, «Алиса в Зазеркалье». Эти сказки мне очень понравились, я много смеялась, а потом подумала: что же хотел сказать автор? К сожалению, я так и не нашла ответа. Книги веселые, но не может быть, чтобы Льюис Кэрролл написал их только для смеха. Наверное, в этой куче бессмыслиц все же есть какой-то смысл. Или я ошибаюсь? Надя Мальченко, город Пермь»... Все. Ну, и кого же вы тут пожалели?
Профессор. Тебя... Ну да, кого же еще? Я, увы, уже слишком взрослый человек, чтобы свободно чувствовать себя в Стране Чудес. А ты... Неужели ты согласился бы уступить это удовольствие Холмсу с Уотсоном? В общем, собирайся. Думаю, уж ты-то отыщешь там ответ на вопрос Нади Мальченко.
Гена (он в этом совсем не уверен). Вы считаете? Только я, вообще-то, не так уж хорошо эту Страну помню. Я Кэрролла давно читал.
Профессор. Не беда! Дорогу тебе там кто-нибудь да укажет – не пустыня, слава богу... Да, и прихвати с собой вот это!
Гена. А что это за коробочка?
Профессор (несколько уязвленно). Это тебе, дружок, не коробочка, а дистанционное управление нашей машиной. Если с тобой стрясется что-нибудь уж слишком... гм... чудесное, нажми кнопку – и вмиг очутишься рядом со мной.
Гена. Ну, ладно... Попробуем.
Профессор. То-то. Итак, настраиваю машину. Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране Чудес»... То есть виноват: на этот раз – «Гена в Стране Чудес»!
И – абсолютная тишина. Гена совершенно один.
Гена. Надо же – никого... А Архип Архипыч еще говорит: не пустыня. Как же не пустыня, когда... Ой! Что это в воздухе такое? Улыбка? Честное слово, улыбка! Только кто улыбается, не... (Раздается негромкое «мяу».) Смотрите, кот! Кот прямо из воздуха возникает и еще улыбается, зараза! (Снова «мяу!», но уже обиженное и сердитое.) Ой, извините! Это я нечаянно. Скажите, пожалуйста, как это у вас получается?
Кот. Мяу! Потому что я Чеширский кот.
Гена. Чеширский? Понятно. То есть, наоборот, ничего не понятно.
Кот. Ну, если тебе так уж хочется и если ты не будешь называть меня всякими нечаянными словами, я объясню. Видишь ли, ученые утверждают – а ученые знают все-все на свете, даже то, чего нельзя и не нужно знать, – что некогда в Чешире... Это такое местечко в Англии... Словом, там продавали сыр в виде улыбающейся кошачьей головы. Ясно?
Гена. Насчет сыра ясно. А насчет вашей улыбки не очень...
Кот. Мяу! Какой недалекий мяуальчик! Скажи, если ты съешь этот сыр, можешь ли ты утверждать, что при этом съел и улыбку?
Гена. Улыбку? Нет.
Кот. Ну, вот! Значит, улыбка может существовать отдельно. Как у мяу... как у меня: она появляется прежде, чем возникну я сам, и остается после того, как я исчезну. Сейчас я начну исчезать, и ты это увидишь.
