Но декабрь настал и закончился, однообразно серый, с приглушенными рождественскими песнями, доносящимися снизу, а я так и остался в кровати.
И только в феврале ко мне домой пришла гостья из колледжа с далекого Восточного побережья.
— Адам, Адам, к тебе гостья, — сказала мама, осторожно постучав в дверь. Было время обеда, и я спал: для меня это была полночь. Спросонья я подумал, что это Миа. Я вскочил, но по маминому страдальческому выражению лица понял: она знала, что доставляет неутешительные новости. — Это Ким! — произнесла она с неестественной радостью.
Ким? Я ничего не слышал от лучшей подруги Мии с августа, с того времени, как она уехала учиться в Бостон. И внезапно до меня дошло, что ее молчание было таким же предательским, как и молчание Мии. Мы с Ким никогда не были закадычными друзьями, пока мы с Мией были вместе. По крайней мере, до аварии. Но после мы как-то сдружились. Я не осознавал, что Миа и Ким были словно в комплекте друг с другом: теряешь одну, теряешь и другую. Но, впрочем, разве могло быть иначе?
Но сейчас Ким была здесь. Это Миа отправила ее как своего рода разведчика? Ким неловко улыбалась, обнимая себя, чтобы защитится от влажной вечерней прохлады.
— Привет, — сказала она. — Трудно же тебя найти.
— Я там, где был всегда, — ответил я, сбрасывая одеяло. Увидев мои боксеры, Ким отвернулась, пока я не надел джинсы. Я потянулся за пачкой сигарет. Курить я начал несколько недель назад. Оказалось, на заводе все курили. Ведь это было единственным предлогом сделать перерыв. Глаза Ким расширились от удивления, как будто я только что достал пистолет. Я положил сигареты обратно, так и не закурив.
— Я думала, ты будешь в Доме Рока, поэтому поехала туда. Видела Лиз и Сару. Они угостили меня обедом. Было приятно их повидать, — Ким замолчала, оценивая мою комнату. Мятое мрачное одеяло, закрытые жалюзи. — Я тебя разбудила?
— У меня необычный график.
— Да. Твоя мама рассказала мне. Ввод данных? — она не утрудила себя попыткой скрыть удивление.
У меня не было настроения для светских разговоров или снисходительности.
— Итак, в чем дело, Ким?
Она пожала плечами.
— Ни в чем. Я в городе на каникулах. Мы приехали в Джерси навестить бабушку и дедушку на Хануку, так что это мой первый приезд, и просто хотела зайти поздороваться.
Ким выглядела взволнованной. Но еще она выглядела обеспокоенной. Это было выражение, которое я легко узнал. Оно говорило, что теперь я пациент. Где-то вдали я услышал сирену. И непроизвольно почесал голову.
— Ты все еще видишься с ней? — поинтересовался я.
— Что? — голос Ким стал выше от удивления.
Я уставился на нее и медленно повторил вопрос.
— Ты все еще видишься с Мией?
— Д-да, — запнулась Ким. — То есть нечасто. Мы обе заняты учебой, а Нью-Йорк в четырех часах езды от Бостона. Но да. Конечно, вижусь.
Конечно. Именно уверенность сделала это. Заставила что-то убийственное воскреснуть во мне. Я был рад, что поблизости нет ничего тяжелого.
— Она знает, что ты здесь?
— Нет. Я пришла, как твой друг.
— Как мой друг?
Ким побледнела от сарказма в моем голосе, но эта девушка всегда была выносливее, чем казалась. Она не отступилась и не ушла.
— Да, — прошептала она.
— Тогда скажи мне, друг: Миа, твоя подруга, твоя лучшая подруга, говорила тебе, почему бросила меня? Без единого слова? Она вообще упоминала это при тебе? Или я не всплывал в разговоре?
— Адам, пожалуйста… — взмолилась Ким.
— Нет, скажи, пожалуйста, Ким. Пожалуйста, а то я так этого и не понял.
Ким сделала глубокий вдох и встала ровно. Я мог буквально видеть, как решимость придает жесткости ее спине, позвонок за позвонком, являя мне ее преданность.
— Я пришла сюда не для того, чтобы говорить о Мие. Я пришла увидеться с тобой, и не думаю, что должна обсуждать с тобой Мию или наоборот.
У Ким появился тон социального работника, беспристрастного третьего лица, и мне захотелось дать ей пощечину. За все. Но вместо этого я просто взорвался.
— Тогда какого хрена ты здесь делаешь? Какой от тебя толк? Да кто ты такая? Кто ты без нее? Ты ничто! Никто!
Ким смутилась было, но когда она подняла взгляд, то не выглядела раздраженной, она смотрела на меня глазами, полными нежности. От этого мне захотелось придушить ее еще сильнее.
— Адам… — начала она.
— Убирайся отсюда к чертовой матери, — прогремел я. — Не хочу больше тебя видеть!
Ким не нужно было говорить дважды. Она ушла без единого слова.
* * *
Той ночью вместо сна или чтения я часа четыре мерил шагами свою комнату. Пока я расхаживал туда-сюда, непрерывно протаптывая углубления в дешевом пушистом ковролине своих родителей, то чувствовал, как что-то лихорадочное растет во мне. Оно казалось ясно ощущаемым и неизбежным, как это иногда бывает с тошнотой после крутой гулянки. Я чувствовал, как оно зудело внутри меня, проделывая путь наружу, просясь на свободу, пока, наконец, не начало вырываться из меня с такой силой, что сначала я ударил кулаком в стену, а потом, не почувствовав достаточно боли, — в оконное стекло. Осколки стекла врезались мне в суставы с доставляющей удовлетворение болью, а за ней пришел холодный ветер февральской ночи. Казалось, шок разбудил что-то дремавшее глубоко внутри меня.
Потому что той ночью я впервые за год взял гитару.
И той ночью я снова начал писать песни.
За две недели я написал больше десяти песен. Через месяц Shooting Star воссоединились и сыграли их. Через два месяца мы подписали контракт с крупной звукозаписывающей компанией. Через четыре месяца мы уже записывали альбом «Возмещение Ущерба», состоящий из пятнадцати песен, которые я сочинил в бездне своей детской комнаты. Через год «Возмещение Ущерба» был в чартах Billboard, а Shooting Star — на обложках национальных журналов.
Выходило, что я должен извиниться перед Ким или поблагодарить ее. Или и то, и другое. Но к тому времени, как я осознал это, казалось, что уже слишком поздно. И, признаться, я до сих пор не знаю, что сказал бы ей.
Глава шестая
