снаряжение и забрасываем его на танк.
Через люк под нашими ногами видим водителя. Его голова
высовывается наружу, только чтобы дорогу было видно.
Руки лежат на рычагах. Рев дизельного двигателя в восемьсот
лошадиных сил нарастает, пока не превращается в ритмичный
рокот механического зверя. Пропитанные потом рубашки
охлождают тело. Мимо проплывают вьетнамские лачуги, прудики
с белыми утками, круглые могилки, и бескрайние мерцающие
поля с изумрудной водой на них, недавно засеянные рисом.
Сегодня прекрасный день. Я так счастлив, что жив, цел и невредим.
Я по уши в дерьме, это так, но я жив.
И мне сейчас не страшно. Поездка на танке дает мне захватывающее ощущение силы и уверенности. Кто посмеет стрелять в человека, едущего на танке?
Военные машины прекрасны, потому что конструкция их функциональна, они настоящие, надежные и бесхитростные. Танк красив своими грубыми линиями. Это пятьдесят тонн брони, которые катятся вперед на гусеницах, похожих на стальные часовые браслеты. Этот танк защищает нас, катясь вперед без остановки, позвякивая железом и оружием.
Вдруг танк кидает влево. Нас со Стропилой сильно бьет о стену. Танк втыкается в холмик на дороге, резко сворачивает вправо и вдруг останавливается, из-за его нас бросает вперед. Мы со Стропилой цепляемся а пушку, и из меня вырывается: - Сукин сын...
Вьетнамское мирное население с щебетаньем появляется из придорожных лачуг, пялятся на дорогу, тычут в нас пальцами. Люди собирается вокруг, чтобы посмотреть, как их американские спасители только что выдавили кишки из ребенка.
Белокурый командир танка общается с мирным вьетнамским населением по-французски. Затем, когда белокурый командир возвращается к танку, его преследует по пятам древний папасан. На глазах папасана слезы. Высохший старикан потрясает костлявыми кулачками и забрасывает спину командира танка азиатскими проклятьями. Мирное вьетнамское население замолкает. Очередной ребенок умер и, хоть все это и печально, и больно, они с этим смиряются.
Белокурый командир танка вытаскивает из кармана на бедре зеленую шариковую ручку и зеленую записную книжечку. Что-то в ней записывает.- Дед этой девчонки? Да он вопил о том, как ему этот буйвол дорог. Хочет компенсацию получить. Хочет, чтоб мы ему за буйвола заплатили.
Стропила умолкает.
Белокурый командир танка вопит на Железного Человека: - Заводи, слепошарый ты сукин сын.
И танк катит дальше.
Въезжая в Хюэ, третий по величине город во Вьетнаме, испытываешь странное по своей новизне ощущение. Раньше наша война велась на рисовых полях, среди лачуг, где бамбуковая хижина - самое большое строение. А теперь, разглядывая последствия войны в большом вьетнамском городе, я снова чувствую себя салагой.
Пустынные улицы. Каждое здание в Хюэ поражено каким-нибудь снарядом. Земля еще не высохла от ночного дождя. Прохладно. Весь город закутан в белую дымку.
Мы проезжаем мимо танка, уничтоженного гранатометом В-40. На стволе 90-миллиметровой пушки разбитого танка надпись: - ЧЕРНЫЙ ФЛАГ.
Следующие пятьдесят ярдов дальше по дороге мы проезжаем мимо двух разбитых трехосных машин. Один из здоровенных грузовиков опрокинут набок. Кабина грузовика - груда порванной, искореженной стали. Второй грузовик сгорел, и от него остался только черный железный остов. Дырки от пулевых отверстий сверкают сквозь крылья обоих грузовиков как бусы.
Когда мы проезжаем мимо школы «Квок Хок», я дергаю Стропилу за руку.
— Здесь Хо-Ши-Мин учился. Интересно, играл он в школьной команде в баскетбол или нет? А еще интересно - с кем он на выпускном балу танцевал?
Стропила ухмыляется.
Где-то вдалеке слышны выстрелы. Одиночные. Потом короткие очереди из автомата. Те выстрелы, что мы слышим - это просто пехотинец какой-то решил счастья попытать.
Возле университета города Хюэ танк со скрежетом останавливается, и мы со Стропилой спрыгиваем на землю. Университет города Хюэ превращен в сборный пункт для беженцев, направляющихся в Фу-Бай. Как только сражение началось, целые семьи заняли аудитории и коридоры. Беженцы слишком устали, чтобы бежать дальше. Они какие-то безразличные и истощенные - так начинаешь выглядеть, когда смерть посидит на твоем лице и подушит тебя так, что устаешь кричать. На улице женщины варят в горшках рис. По всей земле кучи человеческого дерьма.
Мы машем на прощанье белокурому командиру танка, танк с грохотом уносится прочь. Траки танка раздавливают несколько кирпичей, выброшенных на улицу в результате взрывов.
Мы со Стропилой направляемся к MAC-V, месту нахождения группы американских военных советников в Южном Вьетнаме.
— Красиво здесь - говорит Стропила.
— Было еще красивее. На самом деле было. Я бывал тут пару раз на церемониях награждения. Генерал Кашмэн сюда приезжал. Я сфотографировал его, а он сфотографировал меня, когда я его фотографировал. Он был весь такой разодетый, в летней куртке из черного шелка с серебряными генеральскими звездами во всех местах и в черной фуражке, тоже со звездами везде, где только можно. Он верил во Вьетнам для вьетнамцев. Думаю, потому и получил от нас пинок под зад.
Арвинское отделение грабит особняк. Эти арвины из Армии Республики Вьетнам - забавное зрелище, потому что все снаряжение чересчур велико для их размеров. В висящем обмундировании и здоровущих касках они похожи на мальчишек, играющих в войну. Арвины совсем не дураки, когда занимаются своим делом - воруют, например. Арвины искренне убеждены в том, что драгоценные камни и деньги являются штатными предметами снабжения военнослужащих. Арвины всегда стреляют по курицам, чужим свиньям и деревьям. Ар-вины готовы стрелять во что угодно, кроме транзисте-ров, колы, солнечных очков, денег и противника.
— А что, правительство им разве не платит?
Я усмехаюсь:
— Для них деньги и есть правительство.
Солнце уже зашло. Мы со Стропилой переходим на бег. Нас окликает часовой, я посылаю его нахуй.
Пятьдесят шесть дней осталось.
Утром мы просыпаемся на пункте MAC-V, это бело двухэтажное здание со стенами в пулевых отметинах. Пункт укрыт за стеной из мешков с песком и колючей проволоки.
Мы собираем снаряжение и уже собираемся было уходить, когда какой-то полковник начинает зачитывать заявление военного мэра Хюэ. В заявлении отрицается факт существования в Хюэ такого явления как мародерство и объявляется, что все мародеры будут расстреливаться на месте. С дюжина гражданских и военных корреспондентов сидят на полу, протирая глаза со сна, слушая в пол-уха и позевывая.
Мы идем по улице, я указываю на труп солдата СВА, повисший на колючей проволоке,- Война - большой бизнес, а это наш валовый национальный продукт.
Я пинаю труп, вызывая панику среди червей, шевелящихся в пустых глазницах и в улыбающемся рту, а также во всех дырках от пуль в его груди.
Появляется съемочная группа
