либо не успел прижечь как должно, либо повредил себе что-то. Если учесть, что из глаза вытекло столько гноя, — во мне инфекция. Иммунитета нет, и я медленно сгораю от бацылы. Не думая, вливаю всё, что есть, в правое плечо.
Чёртова, жалкая единичка — а какие изменения во мне… Причём хорошего я не ощутил. А вот сознание чуть не погасло. Спасло то, что я положил руку на землю. Какого дьявола резервуар не пополняется автоматически? Что за дурацкая принудительная накачка? Почему рукой? Почему хлебалом не всасываю? Вон морда на земле лежит, пузо, кстати, тоже. И как быть теперь?
Резервуар заполнился. Сознание очистилось, ощущение в плече чуть изменилось — что не могло не радовать. Я решился на повторную заливку, но в этот раз оставил одну крупицу про запас. У меня-то их одиннадцать. Фокус удался: сознание не пыталось отлететь, хотя мне всё же поплохело. Руке стало ещё лучше, но автозакачка не произошла.
Пришлось включать ручной подсос. Глаза резало немилосердно — боль в них уже перекрывала боль в плече. Я принялся за восстановление зрения. Целых три раза пришлось закидывать в них единичку. После каждой вливки я удивлялся, насколько чётким всё стало. Видимо, пределу совершенства не было. А может, у Фёдора Михайловича ещё и со зрением беда была? А я просто не замечал?
Каждая следующая закачка удлинялась. Первый раз я впитал единичку за две секунды. После пятой вливки закачка длилась целых двадцать. При этом каждая следующая вливка давалась мне с большим трудом — сознание опять норовило отвалить в закат.
Шестую вливку (и, соответственно, третью в плечо) я уменьшил на крупицу, оставив две про запас. Помогло! Сознание не стало махать голубым платочком — так, едва поругалось.
Я приподнялся на локте, попутно впитывая силу из земли. В этот раз скорость наполнения была прям за гранью. Но я уже не умирал и мог немного подождать.
Действительно, Кагана и Кантры не было. Ферлингх и Серкач лежали недалеко от меня. Старшего группы дико трясло, а под ним растекалась лужа пота — но он был жив, что меня немало удивило и, признаюсь, обрадовало. Ферлинг спал, но крайне неспокойно: постоянно подёргивался и постанывал.
— Бросили умирающих, — скривился я, проговаривая вслух. — В своём праве… С таким балластом далеко не побежишь.
Наконец-то резерв заполнился — и я отправил новую порцию (на восемь крупиц) в плечо, предусмотрительно оставив три в запасе. Это было чертовски правильно: даже оставленные три крупицы едва удержали меня в сознании. В груди защемило. Видимо, я пока не готов к постоянным перекачкам силы.
Состояние моё уже не было критическим. Я даже смог на одной руке дотянуть своё тело до стенки — которой являлось поваленное дерево. Облокатиться всей спиной я ещё не мог: плечо болело. Я аккуратно ощупал его со спины — мокро и больно. Пальцы нащупали внушительную припухлость и дыру. А потом я заглянул себе под майку спереди. Видок хрёновый: края воспалены, из раны течёт жидкость — не то гной, не то сукровица, а может, вообще кровь. Притронуться невозможно.
И тут до меня доходит: я дурак! Лопатка! Мне прострелили лопатку! И теперь там внутри осколки костей. Это либо сложная операция, либо магия — много магии. Дьявол! Заражение гарантировано. Сила практически перестала пополняться: за минуту закачались меньше пяти крупиц.
Я взглянул на раненых орчат. В целом и общем, поделать сейчас я просто ничего не мог. Я мог только смотреть, как медленно умирают эти дети, сам балансируя на грани смерти и жизни. Спустя пару минут я осознал очередную свою глупость.
— Толя, — вслух обратился я к себе, — ты пик-пук! Как так? Ты меня пугаешь.
— Да туплю что-то, извини! — сам же себе и ответил.
Я же могу расширять свой резервуар! Только не по две крупицы, как в прошлый раз, а по одной. А то две меня чуть не обнулили. И я вбил в ёмкость крупицу. Ощущений практически никаких не было. А вот резервуар увеличился до тринадцати крупиц — причём эти две крупицы сразу заполнились силой.
Я хищно оскалился и врезал ещё одной крупицей. И опять, и опять, и опять. Когда очередным ударом я углубил колодец до тридцать первой крупицы, мир мигнул. Как долго я был в отключке — не знаю. Но кровь, текущая из носа на пузо, не успела засохнуть. Видимо, всего пара минут. А вот сама ситуация — неприятная.
— Ну а у нас, э-э-эксперимееееенты! — затянул я и влил в плечо сразу две с половиной единички.
Ох, мать моя десантница! Там что-то дико затрещало, вставая на место. Мышцы натянулись — и рука дёрнулась, врезав мне под дых. Сустав встал на место. Как я понял? Да просто после резкой боли пришло облегчение. Мой краник опять дал слабину — и свет опять потух.
Очнулся я довольно быстро. Лужа подо мной была ещё тёплая. Дьявол! Теперь ещё и штанишки запачкал. Я в сердцах ударил обеими руками по ляхам — и понял: рука здорова. Отодвинул майку. Шрам был — но бледно-розовый. И это прямо-таки радовало.
Но резерв так и остался на половине капли. Я положил теперь правую руку на землю и потянул силу. Планета отозвалась. Теперь я мог примерно оценить её. Магия есть — не могу сказать, что до краёв, как в мире атлантов, но планета полная.
Вот только делилась она со мной не очень охотно — не знаю почему. Пока я принудительно, руками, не потяну из неё силу — сама она давать её не желала. Хотя на принудиловке заполнила меня меньше чем за минуту. Ну да ладно — главное, делится, хоть и «кривится». Ну и на том спасибо.
Опираясь на стенку-дерево, я поднялся. Мокрые спортивки, местами порванные, мерзко прилипали к ногам. Я брезгливо скривился.
— Почему, попадая в очередное ущербное тело, каждый раз я либо обсераюсь, либо вот краник даёт слабину? Почему мне нельзя дать тело атлета? Или хотя бы обычного парня?
Ответа, как водится, не было. А я, брезгливо переставляя ноги, подошёл к расстрелянному орку — Серкачу. Орк держался, видимо, чисто на голой воле. Он уже не трясся, пот не катил градом. Дыхание было поверхностным и редким.
— Держись, пацан, — обратился я к «овощу». — Своих не бросаю.
Теперь передо мной стояло новое испытание: перегнать силу в белый спектр. Да, она у меня вроде как испорченная, но зато очень ядерная. Резервуар забурлил и задымил, начав раскаляться. В груди разгорался огонь, в висках запульсировало —
