свидетелем второго свидания.
Я чувствовал себя, как птица, летящая прямо в пасть огромной змеи; как мотылек, который добровольно летит в огонь свечи!
Какое очарование в мысли о том, что идёшь навстречу гибели! Может, меня поддерживала мысль, что большего горя, чем испытал, я уже не почувствую?
Впервые за четыре недели я оказался на Калье дель Обиспо. Передо мной шел Франсиско. Я верно угадал его намерение. Он отказался от улыбки Фортуны ради улыбки Мерседес!
Мы шли по разным сторонам улицы: он направился прямо к фасаду каса Вилья-Сеньор; я украдкой, по-воровски спрятался под порталом противоположного дома. Ждать нам пришлось недолго. Не успели мы занять свои места, как жалюзи подняли и у окна появилась женщина. Конечно, это была Мерседес.
— Ты опоздал, Франсиско! — сказала она негромко и укоризненно. — Колокола на соборе прозвенели десять минут назад! Как это жестоко. Ты знаешь, что я жду и что каждая минута дорога!
Франсиско, запинаясь, произнес какое-то извинение, которое, очевидно, ее удовлетворило. Я видел, что она не сердится, что она уже простила его. Даже это усилило мою боль.
— Знаешь, дорогой, папа подозрительней, чем всегда! Боюсь, что он может появиться в любую минуту. Он еще не лег спать, он никогда не ложится, пока не ляжем мы с сестрой.
— Почему ты не дашь ему сонного напитка? Подмешай мака в его шоколад. Сделай это, нинья [18] , и у нас появится возможность поговорить подольше. Я так мало тебя вижу. Так тяжело быть в разлуке. Надеюсь, ты то же самое чувствуешь?
— Ты сомневаешься в этом? Но чем это нам поможет? Он так настроен против тебя. Мне кажется, кто-то наговорил ему про тебя плохого. Когда мы идем на утреннюю службу, он всегда посылает с нами тиа [19] Жозефу, и я уверена, ей приказано следить за нами. Вернее, только за мной. Из-за сестры он так не тревожится. Позволяет ей выезжать одной — на Аламеду и повсюду, А если поеду и я, то обязательно в сопровождении тиа Жозефы.
— К дьяволу тиа Жозефу!
— И знаешь, Франсиско, есть еще кое-что похуже. Я узнала только сегодня. Жозефа мне сказала. Мне кажется, папа велел ей об этом сказать мне. Если я не соглашусь выйти замуж за него — ты знаешь, о ком я говорю, — меня заточат в монастырь! Только подумай! На всю жизнь попасть в монастырь или выйти замуж за человека; которого я не могу любить. Да он мне в деды годится! Боже мой! Что мне выбрать?
— Ни то, ни другое. Я постараюсь помешать этому. Не волнуйся, любимая! Я найду способ спасти тебя от такой судьбы. Она ведь и для меня была бы губительна. У твоего отца не может быть ничего против меня, кроме моей бедности. Но кто знает? Я еще могу разбогатеть во время войны. Я надеюсь получить повышение и… послушай, дорогая!
Франсиско перешел на шепот, как будто дальнейшее требовало особой скрытности.
Слов на другой стороне улицы не было слышно. Только когда она уже собралась уходить, я разобрал:
— До свиданья, дорогой! До завтра!..
Ответ Франсиско прозвучал для меня необыкновенно сладко:
— Подожди! Еще мгновение, дорогая Долорес, еще минуту…
Окончания этого страстного призыва я не слышал. Не слышал и ответа, если он был.
Долорес могла оставаться на балконе и беседовать с Франсиско еще час, не вызывая у меня ни малейшего раздражения. Я был слишком счастлив, чтобы дальше слушать их разговор.
Не моя Мерседес уронила ту записку, не она сказала: «Да хранит тебя Бог!».
У меня снова появилась надежда, что ее сердце свободно, что никакой «дорогой Франсиско» еще не завладел им. И я вознес молитву: «Боже, позволь Мерседес стать моей!»
Глава XIV. В ЧЕМ ДЕЛО?
Погрузившись в сладкие мечты, я какое-то время простоял под порталом.
Тем временем мексиканец ушел.
Я решил, что он возвращается в салун, который мы оба покинули, и потому двинулся в том же направлении.
Теперь мне хотелось поговорить с ним. Я подумал, что разговор будет гораздо сердечнее, чем прошлые наши беседы. В этот момент я мог бы обнять его. Благодарность, которую раньше сдерживала мысль, что он мой соперник, вспыхнула с новой силой. Нужно поговорить с благородным молодым человеком, дать ему знать, кого он защищал, и спросить, чем я могу отплатить за его великодушие.
Сердце мое устремилось к Франсиско Морено! Еще недавно он казался мне причиной моего несчастья, теперь же я увидел в нем вестника моего воскрешения.
— О! Я по достоинству ему отплачу! Но как?
И вот, как раз когда я размышлял над этим вопросом, послышался резкий звук. За ним раздался крик, в котором смешивались удивление и гнев. Потом последовали слова:
— В чем дело, господа? Что вам от меня нужно?
— Ваш кошелек, сеньор, ничего больше.
— Карамба! Какое скромное требование! Тем не менее, я не намерен его исполнять. Если хотите взять мой кошелек, сначала вам придется отобрать у меня жизнь. Прочь с дороги, негодяи! Дайте мне пройти!
— На него, камарадос! Он набит дублонами! Сбейте его с ног!
Вслед за этими словами послышались звуки схватки, в которой, очевидно, принимали участие несколько человек — пять или шесть, насколько я мог судить.
В этом месте улица представляла из себя короткий переход, соединявший одну из главных улиц с Пласа Гранде, и находилась недалеко от Калье дель Обиспо.
Слабый свет одной-единственной масляной лампы почти не рассеивал тьму.
