Читаем без скачивания Последний суд - Йен Пирс

Боттандо в этом отношении был способнее, зато не имел желания овладеть каким-либо иностранным языком в совершенстве: в его возрасте и при его положении это уже не имело значения. Он мог нацарапать несколько предложений на французском и сказать слово-другое на немецком. Если же для дела требовалось более профессиональное знание языка, он всегда мог прибегнуть к услугам Флавии, которая говорила почти на всех основных европейских языках.

Осознав, что беседа с Хелен Маккензи не получится без помощи со стороны, он скрепя сердце набрал номер Флавии. Его юная помощница явилась примерно через полчаса с затуманенным взором, в мятой одежде и в настроении, совсем неподходящем для проведения следственной беседы.

Генерал отложил дела и собственноручно, поскольку секретарша запаздывала, приготовил Флавии крепчайший кофе. Потом сбегал в ближайший бар за едой и сигаретами. Все эти действия были необходимы, чтобы удержать подчиненную в бодрствующем состоянии. И хотя подозрительная снедь из соседнего бара не пошла на пользу ее желудку, она явилась своего рода шоковой терапией — Флавия по крайней мере прекратила беспрестанно зевать.

Миссис Маккензи после двадцатичетырехчасового перелета из Канады была едва ли в лучшей форме, поэтому допрос постоянно прерывался позевыванием то одной, то другой стороны. Хелен Маккензи оказалась весьма приятной особой — очень хорошенькой и элегантной. Чувствовалось, что она глубоко потрясена ужасным известием, но миссис Маккензи принадлежала к тем людям, которые не любят выставлять свою скорбь напоказ. В настоящий момент она хотела дать как можно больше информации, чтобы облегчить полиции поимку преступника. Именно в этом она видела сейчас свой основной долг.

На лице ее отразилось легкое удивление, когда в комнату для допросов шатающейся походкой вошла Флавия; в одной руке она держала магнитофон, в другой — кофейник. До этих пор миссис Маккензи представляла себе полицейский допрос несколько иначе.

Девушка была слишком молодой, слишком красивой и слишком усталой. Правда, у нее была очаровательная улыбка, и миссис Маккензи решила, что постарается помочь молоденькой итальянке проявить себя с лучшей стороны.

Представившись, девушка извинилась, что миссис Маккензи не дали возможности отдохнуть после утомительного путешествия, но положение очень серьезное, сказала она, и не терпит промедления. Дело в том, что после убийства Мюллера произошло еще одно убийство и полиция полагает, что преступления связаны между собой.

— Не извиняйтесь, — успокоила ее Хелен Маккензи. — Я отлично все понимаю и только приветствую подобную оперативность. Вы расскажете мне, как погиб Артур?

Ах, подумала Флавия. Меньше всего на свете ей хотелось посвящать эту милую женщину в ужасные подробности убийства. Тем не менее она имела на это право. Сама Флавия, окажись она на ее месте, предпочла бы остаться в неведении.

— Он был избит и затем застрелен.

Она решила ограничиться этой скупой фразой.

— Ох, бедный Артур. А вы не знаете, почему его убили?

— К сожалению, нет, — честно ответила Флавия. — Есть вероятность, что убийство каким-то образом связано с картиной, которую он приобрел за день до этого. Днем раньше некто пытался похитить ее у курьера на Лионском вокзале. В день убийства этого человека заметили у квартиры Мюллера. Как видите, нам известно не много. Боюсь, что пока у нас есть только очень неопределенные версии, которые требуют серьезной проработки. В настоящий момент зацепиться не за что — мы не обнаружили ничего необычного в его работе, знакомствах, в состоянии банковского счета. Похоже, он был образцовым гражданином.

Миссис Маккензи согласно кивнула.

— Так и есть. Он жил странной жизнью — в ней не было места удовольствиям. Какое-то бессмысленное существование. Он ничем не интересовался, не имел друзей. Наверное, поэтому его устраивали вечные командировки и переезды из одной страны в другую. Его ничто не удерживало дома.

— Я хотела поговорить о картине, — напомнила Флавия. — Мюллер упоминал, что она принадлежала его отцу. Кем он был: его — и ваш — отец?

Женщина улыбнулась.

— Это два разных вопроса. Моим отцом был доктор Джон Мюллер, он умер восемь лет назад. Артур был усыновленным ребенком. Его отцом был француз по имени Жюль Гартунг.

Флавия начала записывать.

— Когда он умер?

— В сорок пятом. Его признали военным преступником, и незадолго до суда он повесился.

Флавия подняла на нее внимательный взгляд.

— В самом деле? Интересно. Пожалуйста, расскажите подробнее. Хотя бы главные пункты. Не знаю, пригодится ли это, но на всякий случай…

— Все может быть, — остановила ее канадка, — тем более если вы говорите, что в убийстве Артура замешана картина. В последние два года он пытался раздобыть сведения о своем отце. Точнее, с того момента, как умерла моя мать.

— Почему именно с этого момента?

— Потому что именно тогда к нему в руки попали письма его родителей. До этого мать никогда не показывала их ему. Они с отцом не хотели ворошить прошлое. Они считали, что Артуру и так досталось…

Флавия подняла руку, останавливая ее.

— Пожалуйста, с самого начала, — попросила она.

— Хорошо. Артур прибыл в Канаду в сорок четвертом году из Аргентины. Родители отправили его туда, когда почувствовали, что во Франции становится небезопасно. Как им удалось вывезти его из Франции, я не знаю. Ему было всего четыре года, когда он появился в нашей семье, и сам он тоже помнил немногое. Он только помнил, что мать просила его вести себя хорошо и обещала, что тогда все будет в порядке. Еще он помнил, что сильно замерз, когда, спрятанный в грузовике, переправлялся через Пиренеи в Испанию; помнил, что они долго плыли на корабле в Буэнос-Айрес; потом его передавали с рук на руки и наконец отправили в Канаду к моим родителям. Он все время боялся. Мои родители согласились усыновить его. Они были знакомы с его родителями по общему бизнесу. Сначала, как я полагаю, речь шла о том, чтобы приютить его у себя до наступления мира, но к тому времени родителей Артура уже не было в живых.

— Что случилось с его матерью?

Женщина подняла руку:

— Я еще дойду до этого. — Она помолчала, собираясь с мыслями, затем продолжила: — У Артура не осталось никаких родственников, поэтому мои родители решили усыновить его официально. Они дали ему свою фамилию и постарались стереть из его памяти тяжелые воспоминания. Попытались притвориться, будто ничего не было. Они были добрыми людьми и желали Артуру только добра.

Психологи говорят, что это неправильный путь: дети должны знать, кто они и кем были их родители. Им легче принять самую тяжелую правду, чем не знать ничего.

Пытаясь заполнить пробелы своей биографии, Артур нафантазировал себе целую историю. В этих фантазиях его отец был великим человеком — героем, который погиб в бою, защищая Францию. Он даже нарисовал карту и отметил на ней место битвы, где отец погиб в окружении безутешных товарищей. Артур полагал, что его отец погиб на руках преданной и любящей жены. Правду он узнал в десять лет, и, как я теперь понимаю, момент был выбран крайне неудачно: в этом возрасте дети очень впечатлительны.

— И в чем заключалась правда?

— Его отец был изменником и убийцей. Он сочувствовал нацистам, шпионил на них и в сорок третьем году выдал им участников французского Сопротивления. Его жена, родная мать Артура, была среди тех людей, которых он предал. Она была арестована и казнена, а он и пальцем не пошевелил, чтобы ее спасти. Когда вскрылась его роль в этой истории, он бежал из страны, а после освобождения Франции от оккупантов вернулся. Его узнали, арестовали, но незадолго до суда он повесился. У него даже не хватило мужества ответить за содеянное.

Я не знаю, кто сказал Артуру правду. И уж тем более не понимаю, каким образом она стала известна его товарищам по школе. Дети бывают иногда жестоки, а тогда шел пятидесятый год, воспоминания о войне были очень болезненны. Одноклассники начали издеваться над ним. Школа стала для Артура настоящим адом, а мы ничем не могли ему помочь. Трудно сказать, кого он ненавидел сильнее: своего отца — за то, что он сделал, одноклассников — за их издевательства или нас — за то, что скрыли от него правду. Но с тех пор он хотел только одного — уехать. Сначала из города, где мы жили, потом из Канады — подальше, прочь.

Его желание сбылось, когда ему исполнилось восемнадцать. Он поступил в американский университет, а потом нашел там работу. Он больше никогда не возвращался в Канаду и практически не общался ни с кем из нас; лишь изредка звонил или присылал открытку. Думаю, с возрастом он осознал, что мои родители сделали все, что могли, но разочарование было слишком велико. Он никогда не был женат и, насколько мне известно, не имел сердечных привязанностей. Думаю, он не чувствовал себя для этого достаточно сильным и не мог никому доверять. Поэтому он жил для себя одного и всего себя посвятил работе.