А потом она ушла через год. Вместо этого вернулась к игре в футбол.
Я вспомнил восьмой класс, когда записался на футбол. Я играл полгода, прежде чем мама посоветовала мне сосредоточиться на том, чтобы не болтать культей во время бега. Отец купил мне скейтборд, как будто это могло что-то исправить, но я больше никогда не ступал на футбольное поле.
Нервировало то, насколько моя жизнь, казалось, была похожа на жизнь Джун, и все же в каждом случае у меня была темная, пугающая, кошмарная версия.
- Ты обратил внимание на луну сегодня вечером? - Внезапно спросил Ник.
Смена темы разговора удивила меня. Он смотрел на раздвижную стеклянную дверь и потянулся ко мне.
- Иди, посмотри, - сказал он, когда его пальцы коснулись моей руки.
Такой простой жест, но он заставил меня застыть на месте. Никто никогда не прикасался к моей левой руке. Во всяком случае, не случайно. Конечно, врачи прикасались к ней с холодной практичностью. И мать прикасалась к ней, но только из-за неловкой необходимости. Друзья или родственники, иногда, но всегда случайно. Они всегда извинялись за это и быстро отворачивались. Но за двадцать восемь лет я не мог припомнить, чтобы кто-нибудь прикасался так, как Ник прикасался ко мне сейчас. Я почувствовал необходимость стоять совершенно неподвижно, чтобы он не понял, что прикасается к моей поврежденной руке, и не отдернул ее.
Его пальцы снова задвигались, щекоча мне тело, искра энергии пробежала по руке, по плечу и вызвала мурашки на затылке. Я вздрогнул, внезапно переместившись в день из своего детства: я сидел на холодной колючей траве в тени дерева, слушал отдаленное жужжание газонокосилки, движение на улице и себя, очарованного божьей коровкой, ползущей по левой руке. Почти незаметный поцелуй ощущений, когда она скользнула вниз по бицепсу, по внутренней стороне локтя, вокруг розовой верхушки культи, изобиловавшей нервными окончаниями и необычайно чувствительной. Эта крошечная красивая букашка не обращала внимания на ужас, творившийся у нее под ногами. Моя левая рука, по ее мнению, была в таком же состоянии, что и правая. За всю мою жизнь ни один человек не прикасался ко мне так, словно не знал, что левая рука ненормальна.
До Ника.
- Оуэн? - позвал он. Его рука переместилась. Не отстраняясь, но переходя от прикосновения пальцев к нежному сжатию бицепса. - Ты в порядке?
Я открыл глаза, словно очнувшись ото сна, и обнаружил, что он пристально смотрит на меня. Мое зрение затуманилось.
- Я расстроил тебя. Что я сделал?
Господи, я плакал! Я отвернулся, отчаянно пытаясь вытереть слезы.
- Это н-н-н... - Теперь я еще и заикался. Как будто мне нужна была причина, чтобы смутиться еще больше. - Ерунда.
- Это не ерунда. Скажи, что я сделал.
- Все в порядке. Прости меня. Должно быть, что-то попало в глаз. - Боже, это действительно лучшее, что я мог сказать?
- Оуэн?
Я снова почувствовал его ладонь на своей руке, скользнувшую вниз, к отвратительному локтевому суставу, и в ужасе отдернулся.
- Пожалуйста, - сказал я, подняв руки, чтобы оттолкнуть его, но это только привлекло внимание к тому факту, что одна из них была длиннее другой. Я посмотрел на обрубок левой руки, непристойно указывающий в его сторону, и поспешил спрятать его подальше от посторонних глаз. Я попытался отвернуться, но отошел так далеко, как только мог. Я стоял у стены, а он стоял и смотрел на меня широко раскрытыми глазами, не от ужаса, а от сострадания и замешательства. Я яростно вытер глаза. Я заставил свой язык двигаться, не выдавая себя. - Прости.
- Не извиняйся. Просто скажи, что я сделал.
Как я мог это объяснить? Разговоры о футболе и супергероях выбили меня из колеи, а что-то такое простое, как его прикосновение к руке, видимо, меня доконало.
- Это н-не твоя вина.
- Но…
- Дай мне минутку, ладно?
- Конечно.
И он сделал это. Он отступил на шаг, чтобы дать мне пространство. Не было необходимости смотреть на него, чтобы знать, что он все еще наблюдает за мной, терпеливо ожидая, когда я возьму себя в руки и перестану вести себя как ненормальный. Ожидая, когда я возьму под контроль свой предательский язык. Я сделал пару глубоких вдохов. Вытер щеки. Сердце, по крайней мере, перестало бешено колотиться. Я уже не так волновался, а значит, мог говорить внятно.
- Я веду себя глупо. На самом деле в этом нет ничего особенного...
Он снова протянул руку и положил ее на левое плечо, прервав мои слова. На полсекунды я поймал себя на том, что удивляюсь, почему он все время прикасается к левой стороне моего тела, но потом понял, что это очевидно - он правша. И в отличие от большинства людей, его дискомфорт из-за моей инвалидности не преодолел его естественной склонности использовать свою доминирующую руку.
- Оуэн? - снова позвал он.
Он был таким серьезным и ободряющим, что я выпалил ответ, не осознавая, что собираюсь это сделать.
- Никто не трогает меня.
Он отдернул руку, выглядя потрясенным.
- Хочешь сказать, что тебе не нравится, когда к тебе прикасаются?
- Нет. - И вдруг до меня дошла абсурдность ситуации. Я рассмеялся. Это было приятно, такое нормальное, здоровое снятие напряжения, но Ник выглядел еще более растерянным, чем раньше. - Моя рука, - сказал я, указывая на нее правой рукой. - Люди не прикасаются к ней.
Он моргнул, переваривая услышанное, и я увидел, как на него снизошло понимание.
Теперь, когда этот момент миновал, у меня не осталось ничего, кроме смущения от того, что я слишком остро отреагировал, причем таким драматичным образом.
- Я веду себя глупо.
- Это не глупо, - сказал он. Он снова поднял руку, на этот раз медленнее, и провел кончиками пальцев мне по плечу. - Наша кожа - самый большой орган чувств. Люди не просто хотят, чтобы к ним прикасались. Нам это нужно. Дети, к которым недостаточно прикасаются, плохо развиваются. Взрослым это тоже нужно. Желать, чтобы к тебе прикасались, не глупо. Это нормально. - Он снова погладил меня по руке. На этот раз это было не просто прикосновение. Это была ласка. - Для чего нужна наша плоть, если не для того, чтобы чувствовать?
Внезапно смущение покинуло мои мысли. Между нами оставалось совсем немного места, но ему удалось придвинуться ближе. У меня пересохло во рту. Я подумал, слышит ли он,
