другого.
— То, что я здесь, заставляет тебя чувствовать себя неловко, не так ли? Ты на взводе? Или это просто твоя новая личность теперь, когда ты смирилась с тем, что ты убийца? — знаю, что, когда я повернусь, он будет ухмыляться. Эта глупая ухмылка, которая заставляет мои внутренности скручиваться.
— Разве это имеет значение? — я отвечаю в ответ, слегка повернувшись к нему лицом, прислонившись к дверной раме со скрещенными перед собой руками и плотно прижатой книгой. Стараюсь не обращать внимания на то, как кричит мое сердце.
Он так близко. Прикоснись к нему. Прикоснись к нему.
Хотела бы я, чтобы оно поняло, как тяжело он делает это для нас. Что оно выбрало самого сложного мужчину для любви.
— Нет, — он цокает языком. — Но я не могу не задаться вопросом, почему человек, который вторгался в мое пространство с тех пор, как мы были подростками, не хочет делиться своим.
Я сжимаю челюсть, скрежеща коренными зубами, борясь с румянцем, угрожающим моим щекам.
— Тебе нравится знать это, не так ли? Что я следила за тобой? Это подстегивает твое и без того огромное эго, когда ты знаешь, что у тебя есть преследователь?
— Это не отвечает на мой вопрос.
— Я не обязана отвечать только потому, что ты спрашиваешь меня о чем-то.
Он улыбается, прижимая язык к щеке, волосы падают перед его лицом, когда он отвечает.
— Теперь у тебя есть от меня секреты, питомец? — его глаза становятся жесткими. — Учитывая, что я никому не рассказал о твоем недавнем убийстве или о том, как я помог тебе избавиться от тела, думаю, что это заслуживает доверия, не так ли?
В его словах звучит угроза. Я решила держать все в себе из-за клина, который он вбил между нами, а теперь меня шантажируют, требуя поделиться?
Он никогда не сможет отрицать, что он Пирсон, это точно.
— Это никак не связано с доверием к тебе, Тэтчер, — говорю я с горечью в голосе. — Мне было бы неприятно, если бы здесь находился кто угодно. Это мой дом, мое пространство, место, где мне не нужно прятаться. А это значит…
— Людям легко увидеть тебя, — закончил он за меня. — Всю тебя.
Я сглатываю комок в горле, во рту пересохло из-за жара в его взгляде. Его глаза не отрываются от моих ни на секунду. Ненавижу, когда он так делает, смотрит на меня, как будто видит все, и это его не пугает.
Моя кожа покрывается мурашками, когда я киваю.
— Это не то, к чему я привыкла. Мир видит меня, — я ковыряюсь в краях своего свитера, дергая за тонкую нитку на подоле. — Мы не все можем быть созданы для суеты политических разговоров и присутствия в СМИ.
В каждой комнате, куда заходит Тэтчер, он владеет каждым взглядом. Он наслаждается их страхом и улыбается из-за этого. Я видела, как он без труда прокладывает себе путь через комнату. Этот город осуждает его, но есть уважение к тому, кто он есть, и он это знает.
Он смеется, без юмора и грубо. Черная дыра звука, поглощающая весь свет в комнате.
Интересно, знает ли он, что такое настоящий смех?
— После ареста Генри я несколько месяцев оставался запертым в поместье. Эта версия меня? Ее еще не существовало, — он оглядывает комнату, вероятно, представляя себе свою детскую спальню. Затем он снова смотрит на меня, его длинные ноги подводят его все ближе и ближе ко мне. — Я отказывался покидать территорию, почти ни с кем не разговаривал, включая моего деда, что приводило его в бешенство. Чтобы избавить его от страданий, Мэй отвела меня в сад, и мы просидели в тишине несколько часов. Я наблюдал, как она ухаживает за цветами и разговаривает с персоналом. Только когда начало темнеть, она заговорила со мной.
Я пытаюсь представить себе Тэтчера скрывающимся от мира, и каждый раз мне кажется, что это неправильно. Почему-то я забыла, что его жизнь тоже изменилась в ту ночь. Я потеряла мать, а он потерял отца. Каким бы чудовищем он ни был и что бы он ни сделал со всеми этими женщинами, он все равно был отцом Тэтчера.
Странно, странно думать, что он тоже был одинок. Окруженный людьми, но такой одинокий. Прямо как я.
Он стоит прямо передо мной, между нами остается дюйм или два, достаточно, чтобы я почувствовала его. Достаточно, чтобы захотеть большего.
Она сказала мне: — Говорят, что ребенок — это две части единого целого. Одна принадлежит отцу, а другая — матери. Но, — говорит он, на его губах появляется призрак улыбки, — забывают и часто не упоминают, что дети — это три части единого целого. Есть большая часть, которая принадлежит им. Эта часть, в отличие от любого из их создателей, полностью принадлежит им самим, — я чувствую, как его пальцы тянутся к книге в моих руках, с легкостью вырывая ее из моей хватки, прежде чем продолжить. — Она сказала, что эта часть, та, которой я владею, — вот что важно. Это та часть, которая не заслуживает того, чтобы быть скрытой от глаз всего мира из-за ошибок моего отца, — он рассеянно перелистывает страницы, проводя языком по пересохшим губам. — Я убиваю людей не потому, что это делал мой отец. Я делаю это, потому что часть меня, та, что принадлежит мне, питается этим, живет ради силы. Мэй дала мне перспективу, силу, чтобы больше не заботиться о том, что шепчет этот город или что они думают. Это мой отец сделал из меня молчаливого мальчика, но она сделала из меня мужчину.
Я хмурюсь и боль распирает мою грудь. Боль за ту версию Тэтчера, которая когда-то была маленьким мальчиком. Который не знал, кто он такой, кроме как сын своего отца. Молодой ум, который верил, что сумма всех его частей равна злу.
Мне больно за маленького мальчика, который спрятался, потому что все, кто смотрел на него после ареста отца, видели в нем только бомбу замедленного действия. Готовящегося убийцу. Будущий террор.
У него никогда не было шанса стать кем-то иным, кроме как нездоровым.
— Почему ты мне это сказал? — спрашиваю я, не зная, что это — горе от потери Мэй или ностальгия, но он никогда не делится вещами по доброй воле.
Глаза Тэтчера пробегают по страницам.
— Потому что очевидно, что ты не поделилась со своими друзьями подробностями нашей… ситуации, — его глаза осматривают меня с ног до головы, в них мелькает воспоминание о той ночи, когда его руки были по всему
