Господи, а если бы она сломала позвоночник!
- Ну, как она там? - Томас возник из темноты так незаметно, что я чуть не прикусила язык.
- Не спит. Мучается.
- Там коньяк есть. В том тюке, где аптечка. Может, ей легче станет?
- Это мне легче станет. А ей, если и можно, так только пару глотков. Ты же ей снотворное вкатил. Внутримышечно.
- Ну, заснет крепче. Погоди, я принесу.
Герка каким-то фантастическим образом проснулся.
- Эй, вы там что, пить собираетесь?
- Я замерзла, - говорю. - Я, правда, что-то читала насчет выпивки и теплоотдачи. Вроде как не рекомендуется. Но у меня есть свой жизненный опыт, и он говорит об обратном.
Томас принес флягу. Я налила Кристине в колпачок - вполне солидная доза, потому что колпачок был хороший - я имею в виду, большой.
Потом я отняла у нее колпачок в свою пользу. Это был, и правда, коньяк, да еще и неплохой. Последний раз я пила какой-то дрянной спирт, который выдали редакции по разнарядке на Новый год.
- Жизнь не так уж безнадежна, - говорю.
- Давай сюда, - сказал Герка. - Не жадничай.
Мы выпили еще по разу - кроме Кристины, потому что я боялась действия гремучей смеси коньяка со снотворным. Не знаю, что из этого выходит, но знаю, что вроде нельзя. Герка открыл банку тушенки, и я обрела покой.
То есть, обрела бы, потому что Кристина заснула, и я задремала тоже, но тут Герка растол меня и сказал:
- Иди сюда.
Мы отошли почему-то в сторону.
- Мы пытаемся решить, что делать дальше, - объяснил Томас.
Я сразу вошла в свое обычное безответственное состояние.
- Не знаю. Решайте сами. Насколько я знаю, такие переломы срастаются долго.
- Можно оставить ее где-нибудь. Может, тут живет кто-нибудь поблизости. Тут раньше был поселок, неподалеку. А на обратном пути забрать.
- Нет тут никакого поселка, - ответил Томас. - Давно уже нет. Самый ближайший населенный пункт это тот городок, как он там называется Лазурное, что ли. Но там уже не наш военный округ. И там какой-то гарнизон стоит.
А надо сказать, между военными округами отношения складываются самые разные - от пограничных стычек до вооруженного нейтралитета и каких-то сложных договоров о взаимопомощи. Но предугадать действия того или иного коменданта практически невозможно, потому что в своем округе он - царь и бог, а божественность нелогична в принципе.
- Ну ладно, - сказал Герка, - значит, это отпадает. Хотя, если мы ее туда затащим, убьют ее, что ли?
- Ее, может, и нет, - сказал Томас, - а вот нас...
- Хорошо. А что ты молчишь? - Это он мне.
- Конечно, - говорю, - в принципе, самое разумное было бы ее где-нибудь оставить. Но очень мало вероятности, что мы подберем ее на обратном пути. Я теперь думаю, мало вероятности, что мы вообще вернемся.
- Ну, спасибо за совет. Ты вообще какой-нибудь выход видишь? - спросил Герка.
Томас сказал:
- Завтра у нас что, восемнадцатое? Так вот, завтра по этому шоссе пройдет автоколонна. Она как раз назад идет, в город.
- Откуда ты знаешь?
- Потому что я с этой автоколонной ходил. И там есть несколько моих знакомых. Они довезут ее до места и проследят, чтобы она попала домой. Плохо, конечно, - эти закрытые грузовики трясет, а ехать ей придется в кузове, и вообще много разных сложностей. Но ведь это всего пара дней, не больше, а дома ей будет спокойнее.
- А что, Герка? Это выход!
Это был действительно выход, потому что он избавлял и нас - от чувства вины. Тащить ее с собой было невозможно, оставить здесь - тоже; а уж в чужом округе, где и со своими больными справиться не могут... Одна, беспомощная, ни одного знакомого лица... До сих пор из всей этой ситуации я видела лишь один возможный выход - остаться тут, пока она не сможет ходить, - впрочем, выход на самом деле тоже невозможный, поскольку выжить в этой степи сложно, а уж прокормиться шансов так же мало, как и найти под ближайшим кустом бриллианты английской короны.
С этой мыслью, все еще чувствуя себя виноватой, я отправилась спать. Мучило меня то, что, не будь предложения Томаса, из всей этой истории не удалось бы выйти достойно. Такие безвыходные положения встречаются сейчас сплошь и рядом, и никакое самопожертвование, никакая порядочность ничего не меняют. Они просто утрачивают свое значение, как стертые в обращении медяки.
На какой-то миг, когда я засыпала и мозг работал независимо, сам по себе, мне закралось в голову страшное подозрение - что Томас весь этот благостный исход выдумал на ходу, и что он просто попросит потихоньку от нас своих приятелей-драйверов свалить Кристину в ближайшую придорожную канаву за пределами видимости. Мысль была сама по себе достаточно нелепая, да и Томас до сих пор вроде не давал никаких поводов так на него наговаривать, но я решила на всякий случай попробовать как-то у него разузнать, что он в действительности собирается делать. Почему-то мне до сих пор кажется, что если спросить человека напрямую, он честно ответит "да" или "нет", а не то, что в этот момент именно ему выгодно. Порешив на этом, я постаралась отогнать от себя и свою вину, и связанные с Кристиной мысли - вообще все мысли.
Утром по-прежнему было холодно. Не знаю, как можно избавиться от мучительного ощущения, связанного с холодом, - мышцы напряжены, и отогреть их, расслабить никак не удается. Я умылась водой из этого вонючего ручья, который протекал по дну оврага - одна радость, что там не может быть никакого явного дерьма, потому что заводы стоят, да и сельскохозяйственных стоков тоже нет никаких - все, кто жил поблизости, давно разбежались. Холод меня донимал, холод и еще омерзительное чувство нечистоты, которое возникает, когда долго не меняешь одежду. Я причесалась на ощупь - у меня было карманное зеркальце, но смотреть на свою замерзшую рожу было противно. Потом походила немножко вдоль ручья, чтобы подразмяться. Костер прогорел, все спали на тюках вповалку, видимо потому, что возвращаться к жизни, которая не обещала ничего хорошего, никому не хотелось. Я натаскала еще немного сухих стеблей и хворосту - для этого пришлось отойти довольно далеко, потому что все, что валялось поблизости, мы подчистили еще вчера. Мне даже удалось разжечь свой костерок, не потратив при этом слишком много драгоценных спичек. Было так холодно, что даже есть не хотелось, хотя, в принципе, должно быть наоборот.
Кристина тоже спала, лицо у нее было такое бледное и застывшее, что я перепугалась, но, присмотревшись, увидела, что она дышит - потихоньку, но она вообще из тех людей, которые все делают потихоньку. Вот ее уж точно будить не следовало, потому что она вспомнит о боли сразу как проснется.
Я грелась у призрачного костерка, который давал больше дыма, чем пламени, и опять раздумывала над причинами и побуждениями, из-за которых я втянулась в эту авантюру. Понятно, что о том, чего не изменишь, и думать не стоит - что есть, то есть, но почему-то всегда тем не менее пытаешься переиграть ситуацию, словно те бесчисленные варианты, которые крутятся в голове, имеют какое-то отношение к реальности. При этом неосуществимые в принципе или упущенные возможности расцвечиваются чудными цветами радуги да еще и возникает острая тоска по привычному укладу - как будто дома последнее время я жила в тепле и холе, ожидая от завтрашнего дня одно лишь хорошее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
