сил, ни малейшего желания. Хотелось тишины, горячего душа и двойную порцию хорошего алкоголя, который в прошлой жизни всегда ждал его в баре после тяжелых смен.
— Петр Сергеевич, — голос прозвучал глухо, без привычного бархатного перелива. — Если парень умрет, я лично напишу явку с повинной в прокуратуру. А пока он жив, дышит и его стопа теплая, избавьте меня от цитирования ваших методичек.
— Это не методички, это незыблемые правила советского здравоохранения! — взвился парторг, стукнув кулаком по столу. — А вы, со своими буржуазными замашками, ставите под удар показатели всего коллектива! И кстати, вы до сих пор не сдали взносы в ДОСААФ!
Короткий, издевательский смешок сорвался с губ хирурга. Взносы в ДОСААФ. Общество содействия армии, авиации и флоту. Именно то, о чем должен думать врач, только что буквально на коленке собравший человеку раздробленную конечность.
— Запишите на мой счет покупку небольшого танка, Петр Сергеевич. Деньги занесу завтра, — ручка со стуком опустилась на стол. — А сейчас моя смена окончена. Дежурант уже принял пост.
Подняться стоило огромных усилий. Белоснежный халат, покрытый бурыми пятнами чужой крови, полетел в корзину для белья. Светлый пиджак лег на плечи непривычно тяжелым грузом.
В коридоре царил вечерний полумрак. Пациенты готовились ко сну, медсестры привычно гремели стеклянными шприцами в стерилизаторах, готовясь к вечерним уколам. У поста обнаружилась Тамара Петровна. Она молча, без малейшего намека на утреннее смущение или строгую субординацию, протянула ему стакан крепкого, невыносимо сладкого чая.
— Пейте, Альфонсо Исаевич. На вас лица нет, — тихо сказала она, глядя на хирурга с затаенной, почти материнской тревогой. — Мальчишка стабилен. Моча пошла, светлая. Почки пока справляются.
Стакан обжег пальцы, но этот жар показался спасительным. Сладкий кипяток смыл металлический привкус усталости во рту.
— Спасибо, Томочка. Вы — единственный луч света в этом царстве бумажного абсурда, — вымученная, но искренняя улыбка тронула губы Альфонсо. — Глаз с него не спускайте. Если температура скакнет или давление упадет — звоните домой в любое время суток.
Весенняя Москва встретила его прохладным ветром и зажигающимися желтыми фонарями. Город жил своей размеренной жизнью: спешили с работы москвичи, шуршали шинами редкие автомобили, из открытых окон доносились бодрые позывные вечерних новостей. Альфонсо шагал по тротуару, глубоко засунув руки в карманы брюк. Заморский лоск потускнел под тяжестью прожитого дня. Сейчас он был просто смертельно уставшим человеком, который хотел добраться до дома, закрыть за собой дверь и забыться сном без сновидений.
Вечерний бульвар встретил прохладой и густой тенью старых, раскидистых лип. Свет желтых фонарей с трудом пробивался сквозь густую майскую листву, ложась на асфальт причудливыми пятнами. Ноги гудели так, словно в них залили свинец, а спина требовала немедленно принять горизонтальное положение.
Пустая деревянная скамейка в глубине аллеи показалась настоящим спасением. Тяжело выдохнув, хирург опустился на нагретые за день доски, вытягивая гудящие ноги, и потянулся во внутренний карман пиджака за портсигаром.
Только сейчас боковое зрение уловило движение на противоположном краю длинной скамьи. В тени сидел человек в выцветшей брезентовой куртке. До слуха донесся тихий звон стекла, а затем в воздухе поплыл густой, бескомпромиссный аромат дешевого крепленого портвейна, смешанный с запахом машинного масла и въевшейся табачной гари.
— Угостишь дымком, начальник? — голос незнакомца прозвучал хрипло, с характерной неторопливой оттяжкой человека, который давно никуда не спешит и ничего не боится. — А то моя «Прима» еще в обед кончилась, а до получки только мелочь в кармане звенит.
Из портсигара изящно выскользнула белая гильза. Мужчина подался вперед, подставляя лицо под неверный свет фонаря. Изрезанный глубокими, как овраги, морщинами лоб, седая щетина и воспаленные, но удивительно цепкие, умные глаза.
Чиркнуло колесико зажигалки. Яркий язычок пламени выхватил из сумерек потянувшуюся за сигаретой руку, и взгляд врача профессионально, почти рефлекторно зацепился за искалеченную кисть. Указательный, средний и безымянный пальцы отсутствовали под самый корень. Культя была старой, обезображенной грубыми, бугристыми рубцами, явно сформированными без малейшей заботы об эстетике и правилах хирургической ампутации.
— Не станок, — уверенно и тихо произнес заморский принц, пряча зажигалку обратно в карман. Глаз опытного виртуоза обмануть было невозможно. — Слишком неровный край для фрезы или пресса. Рваная рана, вторичное натяжение, дикое воспаление в анамнезе.
Незнакомец затянулся глубоко, жадно, удерживая сигарету уцелевшими большим пальцем и мизинцем. Хрипло, каркающе рассмеялся, выпустив в майское небо густое облако сизого дыма.
— Глазастый. Врачила, что ли?
— Хирург.
— Тогда понятно, чего такой смурной сидишь. Насмотрелся сегодня на мясо, резатель? — мужчина приложился к горлышку темной бутылки, извлеченной из недр куртки. — Меня Михаилом звать. Фрезеровщик шестого разряда на заводе Лихачева. А пальцы… твоя правда, доктор. Это не станок забрал. Это Бухенвальд в сорок четвертом забрал.
Воздух вдруг показался слишком плотным. Вся больничная усталость, все мысли о дурацких отчетах горздрава и партийных бланках разом померкли, превратившись в ничтожную пыль перед этой обыденной, жуткой правдой.
— Овчарка надзирателя сначала порвала, — спокойно, без надрыва продолжил Михаил, разглядывая свою искалеченную ладонь. — А потом Ганс один, весельчак из охраны, сапогом кости докрошил, чтоб я пайку не мог держать. Гноилось так, что смерть рядом стояла, косой по шее гладила. Я сам ночью куском ржавой жести обкарнал то, что болталось, да золой из крематория прижег, чтоб гангрена выше не пошла. Выжил, как видишь.
Внутри у Альфонсо что-то дрогнуло. Сегодня он стоял под бестеневой лампой, вытаскивая с того света молодого парня, боролся за каждый миллиметр разорванного сосуда, ругался из-за тонких нитей. А этот человек сидел рядом, спокойно рассуждая о том, как сам себе отрезал пальцы куском жести в аду на земле.
— И как же фрезеровщику высшего разряда без трех пальцев? — бархатный голос хирурга звучал сейчас без единой капли снисхождения. В нем было только искреннее, глубокое мужское уважение.
— А вот так, — работяга пошевелил уцелевшими обрубками. — Большой и мизинец остались. Хватает, чтобы деталь намертво зажать. Человек, доктор, это ведь не комплект костей и мяса. Это воля. Механизм бездушный сломается, если шестеренку вынуть, а человек — вытянет. Если воля есть — ты и зубами станок крутить будешь, и норму давать. А если стержень внутри сгнил, так тебе и две целые руки не помогут, всё из них валиться будет. Вы там, в своих белых халатах, тела штопаете. Великое дело делаете, спору нет. А душу-то не зашьешь. Шелком не стянешь.
Заморский сноб и блестящий циник слушал пьяного
