от стола, но его голос заметно дрогнул под ледяным взглядом фиалковых глаз.
— Петр Сергеевич, грыжа вашего слесаря подождет, — голос Альфонсо прозвучал тихо, но с такой чудовищной, вибрирующей силой, что ассистент парторга тут же сделал шаг назад. — У меня в коридоре парень двадцати лет, прессом раздавленный. У вас — пять минут, чтобы зашить кожу и освободить стол. Или я сам закончу вашу операцию… скальпелем для ампутации.
Парторг побледнел, судорожно закивал и начал торопливо, путаясь в лигатурах, шить кожу. Альфонсо, не удостоив его больше взглядом, шагнул к раковине.
Густая мыльная пена покрыла руки пианиста вплоть до локтей. Щетка методично шуршала по коже. В прошлой жизни у него была бригада сосудистых хирургов, ангиограф и микроинструментарий. Здесь — только собственные руки, старый советский набор для костной пластики и Людочка, которая уже тащила в зал каталку с окровавленным телом.
— Анестезиолога мне! Михалыча будите, если спит! И кровь, первую группу, лей в две вены! Наркоз давай местный, новокаин, блокаду по Школьникову в бедро, — бросал Альфонсо команды, натягивая резиновые перчатки с сухим, хлестким щелчком, прозвучавшим в звенящей тишине как выстрел.
Обработка операционного поля йодом — широкими, малярными мазками. Простыни обложили месиво, которое еще час назад было ногой молодого рабочего. Бледность лица парня под кислородной маской пугала, пульс нитевидный, давление — семьдесят на сорок. Николай Иванович, заведующий, стоявший в дверях, лишь тяжело вздохнул и покачал темпераментной седой головой.
— Краш-синдром, Альфонсо Исаевич. Токсикоз пойдет, почки откажут. Резать надо высоко, по верхнюю треть бедра. Спасай жизнь, пижон! Статистику не порти! — проворчал он, но не ушел. Остался смотреть.
Альфонсо, не отвечая, взял скальпель. Первый разрез — точный, глубокий, вдоль бедренной артерии. Кровь брызнула на белоснежный халат, но хирург даже не моргнул.
— Статистика — это для вас, Николай Иванович. А для меня это — нога, которой он будет ходить на танцы. Или не будет. Зажим. Корнцанг. Люда, отсос!
Операция по спасению раздробленной конечности в 1970 году, без микрохирургии, была чистым безумием, граничащим с шаманством. Скальпель виртуозно рассекал фасции, обнажая жуткую картину: подколенная артерия разорвана, вена — в лоскуты, большеберцовая кость размозжена в крошево, нервные стволы оголены.
Длинные пальцы пианиста действовали с хирургической точностью, несвойственной той эпохе. Он не просто останавливал кровотечение, он реконструировал.
— Михалыч, что с давлением? Восемьдесят? Держи, старый циник, держи его! Мы сегодня Аиду пионеров не отдаем! Людочка, шелк, самый тонкий, какой есть!
Вокруг повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь свистом кислорода и редким звоном инструментов, опускаемых в металлический таз. Все взгляды были прикованы к этим длинным, изящным рукам, которые творили невозможное в условиях советской больницы. Альфонсо шил артерию. Тончайшая игла с шелковой нитью, которую он буквально выбил из аптекаря, скользила сквозь рваные края сосуда. Шов за швом, ювелирно, без малейшего дрожания.
— Сбор кости! — скомандовал он, закончив сосудистый этап. — Будем делать остеосинтез по Илизарову. Спицы давайте, аппарат собираем прямо на столе!
В прошлой жизни у него были титановые пластины и винты с памятью формы. Здесь — только стальные спицы и громоздкий аппарат из колец и стержней, который он заставил больничного слесаря выточить по своим чертежам. Спицы входили в раздробленные кости, фиксируя их в правильном положении. Металл звякал, Людочка подавала гайки, анестезиолог Михалыч, скептически хмыкая, следил за монитором.
Прошло три часа. Рубашка под халатом Альфонсо прилипла к спине, пот заливал глаза, но он не чувствовал усталости. В его крови бурлил адреналин — тот самый наркотик, ради которого он жил. Наконец, последний винт на аппарате Илизарова был затянут.
— Пускай кровоток, Люда. Снимай жгут.
Секунда томительного ожидания. Все замерли, глядя на посиневшую стопу парня. Медленно, неохотно, бледная кожа начала розоветь. Сначала пальцы, потом пятка. Артерия, сшитая «пианистом», заработала. На тыльной стороне стопы проступила слабая, но отчетливая пульсация.
— Есть! Пульс есть! Давление сто на шестьдесят! — Людочка всхлипнула от восторга под маской.
Николай Иванович в дверях медленно снял очки и вытер лоб платком. В его взгляде, обычно полном номенклатурного цинизма, промелькнуло нечто похожее на уважение.
— Сумасшедший… испанский дьявол… — пробормотал заведующий. — Ногу спас. У парня из трущоб ногу спас, пижон.
Альфонсо стянул окровавленные перчатки, бросил их в эмалированный таз и вышел из операционной, не дожидаясь похвалы. В коридоре он прислонился к стене, чувствуя, как отступает адреналин, оставляя лишь звенящую пустоту. На его губах вновь заиграла та самая, хулиганская полуулыбка заморского принца. Сегодня он снова выиграл у смерти. И это было по-настоящему красиво.
Глава 4
Бумажная рутина советской медицины убивала вернее анафилактического шока. Если в операционной время летело со скоростью света, подчиняясь исключительно ритму бьющегося сердца, то за письменным столом оно вязло в густом, непролазном болоте канцелярита.
Стрелка настенных часов с издевательской неторопливостью подползала к семи вечера. Адреналин, бурливший в крови во время спасения раздробленной ноги, давно испарился, оставив после себя лишь свинцовую, тягучую усталость. Мышцы спины отзывались глухой болью при каждом движении, в висках пульсировало, а перед глазами плыли строчки убогих казенных бланков.
Идеально выглаженная сорочка утратила утренний лоск, пропитавшись едким запахом пота, йода и кварца. Заморский принц сидел, откинувшись на спинку расшатанного стула, и с мрачным сарказмом изучал лежащий перед ним документ.
Это был не просто бланк. Это был шедевр бюрократической идиотии — требование из горздрава объяснить перерасход спирта, марли и, что самое смешное, шелковых нитей за прошедший месяц. Рядом покоилась служебная записка от парторга отделения, в которой настоятельно рекомендовалось провести с пациентами палаты номер три политинформацию о международном положении и загнивающем Западе.
Фиалковые глаза устало закрылись. Пальцы, еще недавно творившие чудеса сосудистой хирургии, безвольно покрутили дешевую перьевую ручку. Как объяснить товарищам из комиссии, что невозможно резать живого человека по их бумажным нормативам? Как вписать в графу «стандартные манипуляции» сборку аппарата Илизарова из подручных железок, выточенных местным слесарем?
Дверь ординаторской скрипнула, впуская Петра Сергеевича. Парторг выглядел надутым и донельзя важным, сжимая под мышкой пухлую картонную папку.
— Змиенко, вы историю болезни по синдрому длительного сдавливания заполнили? — сварливо поинтересовался он, пододвигая к себе стул. — Заведующий рвет и мечет. Вы там такого понаписали… Реконструкция сосудов, остеосинтез… Вы понимаете, что если парень умрет от почечной недостаточности, нас всех под суд отдадут за ваши эксперименты? По протоколу положена высокая ампутация! И точка!
Усталый взгляд медленно сфокусировался на раскрасневшемся лице парторга. Спорить не было ни
