Читаем без скачивания Музыкофилия: сказки о музыке и мозге. - Оливер Сакс

Ее галлюцинации, ответил я, – это не психотическая, а неврологическая проблема, так называемые галлюцинации Бонне. Учитывая ее глухоту, слуховая зона головного мозга, лишенная обычной нагрузки, начала проявлять спонтанную активность, которая приняла форму музыкальных галлюцинаций, вызывая к жизни музыкальные воспоминания из ее прошлого. Мозг нуждается в поддержании постоянной активности и если он чувствует недостаток стимуляции, слуховой или визуальной, он стимулирует себя сам, с помощью галлюцинаций. Возможно, преднизон или внезапная глухота, для борьбы с которой он был назначен, подтолкнули её за какую-то грань, за которой вдруг возникли галлюцинации Бонне.

Я добавил, что недавнее исследование мозга с помощью томографии показало, что музыкальные галлюцинации связаны с поразительной активностью в нескольких зонах мозга: височных и лобных долях, базальных ганглиях и в мозжечке – в тех частях, которые в обычной ситуации отвечают за восприятие «реальной» музыки. И, в этом смысле, сообщил я миссис С., ее галлюцинации не были ни воображаемыми, ни психотическими, они были вполне реальными и физиологическими.

«Это очень интересно, – сказала миссис С. – Но слишком отвлеченно. Что вы можете сделать, чтобы остановить галлюцинации? Или мне придется жить с ними вечно? Мне даже думать об этом страшно!»

Я сказал, что «лекарства» от галлюцинаций не существует, но, возможно, нам удастся сделать их менее навязчивыми. Мы решили попробовать курс габапентина (нейронтина); хотя это антиэпилептический препарат, но иногда он помогает, если нужно снизить аномальную активность мозга, не важно связана ли она с эпилепсией или нет.

Во время следующего приема миссис С. сообщила, что габапентин вообще-то усугубил ее состояние – теперь к галлюцинациям добавились еще громкий тиннитус, звон в ушах. Но, несмотря на это, она стала гораздо спокойнее. Теперь она знала, что ее галлюцинации имеют физиологическую природу, что она не теряет рассудок; теперь она училась приспосабливаться к звукам в голове.

Что ее действительно огорчало, так это одни и те же постоянно повторяемые фрагменты композиций. Например, отрывки песни “America the Beautiful” повторялись в ее голове по десять раз каждые шесть минут (ее муж засекал время), и части “O Come, All Ye Faithful” по девятнадцать с половиной раз за десять минут. Был случай, когда повторяющийся фрагмент был сведен до двух нот.* «Услышать песню полностью, для меня это просто счастье», - сказала миссис С.

(*Диана Дойч, в Университете Калифорнии, в Сан-Диего, получала письма от многих людей, страдающих от музыкальных галлюцинаций, и она была поражена тем, как похожи их случаи – с течением времени галлюцинации становились короче, сокращались, иногда до одной-двух нот. Подобные состояния можно сравнить с состояниями «фантомных конечностей», которые с течением времени могут сжиматься или, наоборот, увеличиваться в размерах – таким образом фантомная рука может сжаться до размеров маленькой лапки, будто бы прикрепленной к плечу).

Миссис С. стала замечать, что мелодии в ее голове только с виду имели случайный порядок, на самом деле внушение, окружение и контекст играли все большую роль в стимулировании и формировании галлюцинаций. Так, например, однажды, проходя мимо церкви, она услышала мощное исполнение песни “O Come, All Ye Faithful” и сперва подумала, что музыка доносится из церкви. Или: приготовив французский яблочный пирог, она услышала фрагменты “Frère Jacques” на следующий день.

Был еще один препарат, который, как мне казалось, стоило попробовать: кветиапин (сероквел), однажды он уже был успешно использован для лечения музыкальных галлюцинаций. (*об этом случае сообщили Р.Р. Дэвид и Г.Г. Фернандез в Университете Брауна) И хотя я знал только об одном положительном случае, потенциальные побочные эффекты кветиапина были минимальны, и миссис С. согласилась принять небольшую дозу. Но особого эффекта я не заметил.

В то же время Миссис С. пыталась расширить репертуар своих галлюцинаций, чувствуя, что если она не приложит сознательного усилия, то мелодии в ее голове сократятся до трех-четырех бесконечно повторяемых песен. Так добавилась песня «Плавучий театр» (“Ol’ Man River”), которая играла в ее голове так медленно, что походила скорее на пародию. Миссис С. призналась, что никогда раньше не слышала настолько нелепого исполнения песни, поэтому ее нельзя было считать «записью» из прошлого, восстановленной из памяти, переосмысленной в юмористическом ключе. И тем не менее, для миссис С. это был прорыв, означавший, что ей-таки удалось увеличить степень контроля над своим сознанием, не просто переключаясь с одной галлюцинации на другую, но совершенствуя их, пусть и непреднамеренно. И хотя она все еще не могла остановить музыку, иногда она все же могла изменить ее усилием воли. Она больше не чувствовала себя беспомощной, пассивной и обремененной; она обрела контроль. «Я до сих пор постоянно слышу музыку, но или она становится мягче или это я лучше справляюсь с ней. Теперь я не огорчаюсь так сильно».

Миссис С. на протяжении многих лет думала о том, чтобы вставить себе кохлеарный имплант для компенсации потери слуха, но когда начались галлюцинации, она уже не вспоминала об этом. Потом она узнала о хирурге в Нью-Йорке, который вставлял импланты плохослышащим пациентам с музыкальными галлюцинациями, и, как выяснилось, импланты не только возвращали слух, но и устраняли галлюцинации. Этот факт очень взволновал миссис С., и она решила попробовать.

Когда имплант был установлен и, через месяц, активирован, я позвонил миссис С., чтобы узнать о ее состоянии. Она была очень разговорчива. «Все замечательно! Я слышу каждое ваше слово! Вставить имплант – это лучшее решение в моей жизни».

Я снова встретил миссис С. через два месяца после того, как имплант был активирован. Раньше её голос был слишком громким и монотонным, но теперь, когда она могла слышать себя, он приобрёл нормальное, хорошо модулированное звучание на высоких и низких тонах, которых до этого не было. Раньше, когда мы беседовали, ей приходилось постоянно фокусировать взгляд на моём лице и губах, теперь же она могла свободно оглядывать комнату во время разговора. Она явно была в восторге от происходящего. Когда я спросил, как она себя чувствует, она ответила: «Очень, очень хорошо. Я могу слышать своих внуков, я могу отличить мужской голос от женского по телефону… это полностью изменило мою жизнь».

К сожалению, у новой жизни были и свои недостатки: миссис С. больше не могла наслаждаться музыкой. Ее имплант не обладал достаточной чувствительностью к распознаванию высоты звука, и она с трудом могла различать музыкальные интервалы, которые, собственно, лежат в основе построения музыкальных композиций. И точно так же миссис С. не заметила никаких изменений в отношении того, что касалось ее галлюцинаций. «Моя «музыка» – Я не думаю, что что-то изменится, если стимуляция импланта будет сильнее. Теперь это моя музыка. Она словно вращается в моей голове. Я думаю, что она останется со мной навсегда».

(* Майкл Хорост описал свой собственный опыт использования кохлеарного импланта в книге «Обновление: как, став частью компьютера, я стал человеком» (Rebuilt: How Becoming Part Computer Made Me More Human). Его опыт сильно отличался от опыта миссис С.:

«Через неделю или две после активации, бешеный оркестр в моей голове заметно поредел, многие его члены были уволены. Имплант погасил слуховые галлюцинации так же, как солнце гасит звездное небо, делает его невидимым для глаз. Когда я снимаю наушник, я все еще слышу мягкое рычание отдаленной толпы. Но теперь это уже не похоже на рёв взлетающего истребителя, или гул ресторана с тысячей посетителей, или скоростную дробь джаз-барабанщиков. Это как если бы слуховая зона моего мозга злобно говорила мне, «если ты не дашь мне звуки, я придумаю их сама». И продолжала придумывать их, безостановочно, тем активнее, чем слабее становился мой слух. Но теперь, когда она насытилась, она снова счастлива и поэтому заткнулась. Впервые в жизни я осознал, что могу снять одежду и пойти лечь спать в глубокой, благословенной тишине.)

Хотя миссис С. до сих пор говорила о своих галлюцинациях как о механизме, она больше не воспринимала их, как нечто чужеродное – она пыталась мирно сосуществовать с ними.

Дуайт Мамлок, образованный мужчина семидесяти пяти лет с легкой высокочастотной глухотой, встретился со мной в 1999. Он рассказал мне, как впервые «услышал музыку» – очень громко и в мельчайших деталях – за десять лет до этого в самолете, когда летел из Нью-Йорка в Калифорнию. Ее, казалось, вызвало гудение двигателя, словно музыка была продолжение этого гула – и, действительно, все кончилось, когда он вышел из самолета. Но позже оказалось, что во время каждого полета он слышал похожий музыкальный аккомпанемент. Он находил это немного странным, был даже слегка заинтригован, иногда это казалось ему забавным, иногда – раздражало, но он никогда всерьез не думал о том, откуда эта музыка берется.