Смотрите и медитируйте на это: экстаз против структуры. Экстаз — бунтарский. Он не революционный. Революционер хочет другую структуру — по собственному выбору, согласно собственной утопии, но это все равно структура. Он хочет быть у власти. Он хочет быть угнетателем, а не угнетаемым; он хочет быть эксплуататором, а не эксплуатируемым; он хочет править, а не быть управляемым.
Бунтарь — это тот, кто не хочет ни править, ни подвергаться правлению. Бунтарь — это тот, кто не хочет в мире никакого правления. Бунтарь анархичен.
Бунтарь — это тот, кто доверяет природе, а не созданным человеком структурам, который доверяет, что если оставить природу в покое, все будет чудесно. Так оно и есть!
Вся эта безграничная вселенная продолжается без всякого правительства. Животные, птицы, деревья — все сущее продолжается без всякого правительства. Почему в правительстве нуждается человек? Наверное, что-то пошло не так. Почему человек так невротичен, что не может жить без правителей?
Есть некий порочный круг. Человек может жить без правителей, но он никогда не получал такой возможности — правители не дадут вам никакой возможности. Как только вы узнаете, что можете жить без правителей, кому захочется, чтобы они вообще были? Кто будет их поддерживать? Прямо сейчас вы поддерживаете собственных врагов. Вы продолжаете голосовать за собственных врагов. Двое ваших врагов противостоят друг другу в соревновании за президентство, и из них вы выбираете. Оба они равноценны. Это все равно, что дать вам свободу выбирать, в какую тюрьму вы хотите сесть, и вы радостно голосуете: «Мне хочется в тюрьму А, или в тюрьму Б, я верю в республиканскую тюрьму, я верю в демократическую тюрьму». Но все это тюрьмы. Как только вы поддерживаете определенную тюрьму, у этой тюрьмы появляется собственное капиталовложение. Теперь она не позволит вам испытать ни малейшего вкуса свободы.
С самого детства нам не позволяют испытывать вкус свободы, потому что, однажды испытав, что такое свобода, мы не смиримся, не пойдем на компромисс, — тогда мы не будем жить в темной клетке. Мы скорее умрем, чем кому-нибудь позволим низвести нас в рабство. Мы сможем постоять за себя.
Конечно, бунтарь не заинтересован в том, чтобы добиться власти над другими людьми. Это признаки невроза — когда вы слишком заинтересованы в том, чтобы иметь власть над другими. Это просто показывает, что глубоко внутри вы боитесь, что если не получите власти над другими, другие подчинят вас себе.
Макиавелли говорит, что лучший способ защиты — это нападение. Лучший способ себя защитить — это напасть первым. Все эти так называемые политики — на Востоке, на Западе — все они глубоко внутри очень слабые люди, страдающие комплексом неполноценности, боящиеся, что если они не будут иметь политической власти, кто-то начнет их эксплуатировать, и они думают: зачем подвергаться эксплуатации, если можно эксплуатировать самим? Эксплуатируемый и эксплуататор — оба они плывут в одной и той же лодке — и каждый держит в руках по веслу и гребет, приводя лодку в движение.
Если однажды ребенок узнает вкус свободы, он никогда не станет частью никакого общества, никакой церкви, никакого клуба и никакой политической партии. Он будет оставаться индивидуальностью, он будет оставаться свободным и создавать вокруг себя пульсацию свободы. Само его существо станет дверью в свободу.
Ребенку не позволяют испытать вкуса свободы. Если ребенок спрашивает мать: «Мама, можно я выйду на улицу? Там светит солнце, и воздух такой свежий, и мне хочется побегать во дворе», тотчас же — почти непроизвольно — мать говорит: «Нет!» Ребенок просил не так уж много. Он только хотел выйти на улицу, на утреннее солнце, на свежий воздух, хотел насладиться солнечным светом, воздухом и обществом деревьев — он ничего больше не просил! — но непроизвольно, из какой-то глубокой одержимости, мать говорит: «Нет!». Очень трудно услышать, чтобы мать на что-нибудь сказала «да», очень трудно услышать, чтобы отец сказал «да». Даже если они говорят «да», то с большой неохотой. Даже если они говорят «да», они заставляют ребенка чувствовать себя виноватым, чувствовать, что он их к этому вынуждает, что он делает что-то неправильное.
Каждый раз, когда ребенок чувствует себя счастливым, что бы он ни делал, тот или другой человек обязательно придет и остановит его: «Не делай этого!». Постепенно ребенок понимает: «Все, что делает меня счастливым, неправильно». И конечно, он никогда не чувствует себя счастливым, делая то, что говорят ему другие, потому что это не исходит из его спонтанного импульса. Он узнает, что быть несчастным — правильно, а быть счастливым — неправильно. Это становится глубоко укорененной ассоциацией.
Если он хочет раскрыть часы и посмотреть вовнутрь, на него набрасывается вся семья: «Перестань! Ты поломаешь часы. Это нехорошо». Он только хотел заглянуть в часы, им двигала научная любознательность. Ему хотелось посмотреть, почему они тикают. Это было совершенно правомерно. И часы не настолько ценны, как его любознательность, как его исследовательский ум. Часы ничего не стоят — даже если они поломаются, не о чем беспокоиться; но если будет разрушен исследовательский ум, разрушено будет многое, тогда он никогда не будет исследовать и искать истину.
Или чудесным вечером, когда небо полно звезд, ребенок хочет выйти и посидеть снаружи, но ему пора ложиться спать. Он совершенно не хочет спать; у него нет сна ни в одном глазу, и он полностью пробужден. Ребенок озадачен. Утром, когда ему хочется спать, к нему пристают все: «Вставай!» Когда он наслаждался, когда было так прекрасно лежать в постели, когда он хотел перевернуться на другой бок и еще немного поспать, увидеть еще немного снов, все были против него: «Вставай! Пора вставать». Теперь он совершенно не хочет спать, а хочет наслаждаться звездами. Это мгновение очень поэтично, очень романтично. Он чувствует трепет. Как он может уснуть, находясь в таком трепете? Он так взволнован, ему хочется петь и танцевать, а его заставляют ложиться спать: «Уже девять часов. Пора спать». Теперь он был бы счастлив продолжать бодрствовать, но его принуждают лечь спать.
Когда он играет, его заставляют сесть за обеденный стол. Он не голоден. Когда он голоден, мать говорит: «Сейчас не время». Таким образом мы последовательно разрушаем все возможности того, чтобы ребенок был экстатичным, все возможности того, чтобы ребенок был счастливым, веселым, жизнерадостным. Все, в чем ребенок спонтанно чувствует себя счастливым, оказывается неправильным, а все, к чему он не чувствует ни малейшего интереса, — правильным.
Когда ребенок в школе, на дворе за стенами школы внезапно начинает петь птица, и все внимание ребенка устремляется к птице, конечно — не к учителю же математики, который стоит у доски со своим уродливым мелом. Но у учителя больше власти, больше политической власти, чем у птицы. Безусловно, у птицы нет никакой власти, но есть красота. Птица привлекает ребенка, не вбивая ему в голову: «Будь внимательнее! Не отвлекайся!». Нет — просто, спонтанно, естественно сознание ребенка начинает течь из окна наружу. Оно приближается к птице. Там его сердце, но он должен смотреть на доску. Там не на что смотреть, но он должен притворяться.
Счастье оказывается неправильным. Каждый раз, когда возникает счастье, ребенок начинает бояться, что вот-вот что-то окажется неправильным. Если ребенок играет с собственным телом, это неправильно. Если ребенок играет с собственными половыми органами, это неправильно. А это один из самых экстатичных моментов в жизни ребенка. Он наслаждается своим телом; это вызывает в нем трепет. Но всякий трепет должен быть пресечен, вся радость должна быть разрушена. Это невротично, но невротично само общество.
То же самое делали с родителями их родители; теперь они это делают со своими детьми. Таким образом одно поколение продолжает разрушать другое. Таким образом мы передаем свои неврозы от одного поколения к другому. Вся земля превратилась в сумасшедший дом. Кажется, никто не знает, что такое экстаз. Он утрачен. Созданы многие слои барьеров.
Я заметил, что, когда люди начинают медитировать и ощущают прилив энергии, когда они начинают чувствовать себя счастливыми, они тут же приходят ко мне и говорят: «Происходит очень странная вещь. Я чувствую себя счастливым, но одновременно чувствую себя виноватым, совершенно без причины». Виноватым? Они сами озадачены. Почему человек должен чувствовать себя виноватым? Они знают, что ничего не сделали, что для чувства вины не было никакой причины. Откуда возникает это чувство вины? Оно приходит из той глубоко укорененной обусловленности, что радость неправильна. Быть грустным приемлемо, но быть счастливым непозволительно.
Когда-то я жил в одном городке, полицейский комиссар которого был моим другом; мы дружили с университетских времен. Он часто приходил ко мне и говорил:
