Но отец не ехал и не ехал.
Наконец пришло письмо. Николай Михайлович извещал, что домой сейчас не вернется, потому что должен еще некоторое время остаться в армии. О доме он много думает, а о Сережке прямо-таки тоскует, и пускай Сережка будет уверен, что, как только выдастся возможность, отец тут же приедет на побывку, тогда они в Самарке и накупаются вволю, и порыбачат. Сейчас же он служит на пограничной заставе. Еще пока трудно судить, но вполне возможно, что через год или два отец и Сережку заберет к себе, а согласится Манефа Семеновна, то и ее. Работать ему приходится много, но это не беда, без работы и жизнь не в жизнь. И еще сообщал Николай Михайлович о том, что за боевые дела его наградили орденом.
К письму была приложена отдельная записка для Манефы Семеновны. Старуха тут же прочитала ее про себя, нахмурилась, обиженно вздохнула, снова уложила записку в конверт, а конверт опустила в карман.
- Мне тебя препоручает. Просит не бросать. Да разве я брошу?..
Содержание этой записки Сергей узнал только несколько лет спустя...
Сергей загрустил.
В тот же день Манефа Семеновна подсказала Сергею, чтоб он молился за скорое возвращение отца домой. И Сергей молился.
На улицу Манефа Семеновна и раньше отпускала Сергея неохотно, а тут и вовсе запретила играть с ребятами, говоря, что они все непутевые и ничего от них не подхватишь, кроме плохого.
Сергей не соглашался со старухой, один раз даже расплакался и поспорил с ней. Манефа Семеновна обиделась, сказала, что если так, то больше не будет вмешиваться, и пообещала написать о его непослушании Николаю Михайловичу. Мальчик сдался. Вышло так, как хотела она.
А время шло.
Сергей рос здоровый, сильный. Он казался гораздо старше своего возраста. Но был молчалив. Да и с кем ему разговаривать? С тех пор как уехала Таня, а особенно когда Манефа Семеновна не велела встречаться с ребятами, почти все время он был один. Если и играл, то с Шариком, с ним же и разговаривал. А много ли наговоришь с собакой? Частенько, приоткрыв калитку, он подолгу и с волнением следил, как по улице носилась ребячья орава. Мальчишки то гоняли в футбол, то играли в лапту, боролись, бегали наперегонки, а зимой строили снежные крепости...
Но Сергею нельзя было играть с ними. Другие ребята бегают где угодно, и им ничего, а его не пускают. Манефа Семеновна боится, как бы с ним чего не приключилось и ей потом не отвечать перед богом, а также и перед Николаем Михайловичем. Сергею было и обидно и досадно. С другими ничего не приключается. Так почему же какая-нибудь беда должна стрястись именно с ним? Чем он хуже других? И опять - насчет греха. Остальным ребятам и то можно, и другое, а ему - грех? Хотя Сергей иногда и думал так, но поступать наперекор Манефе Семеновне не мог, боялся нагрешить, прогневить бога. Вот возьмет бог да и рассердится и сделает так, что отец опять не приедет домой. А Сергей ждал, ох как он ждал отца! Шуточное ли дело - не виделись сколько! Почти два года!.. Ждал Сергей и не дождался...
В том навеки памятном году летом началась новая война: однажды в июньскую ночь немецкие фашисты по-бандитски напали на нашу Родину, стали бомбить города, села; к нашей границе тысячами двинулись их танки, и в небо поднялись тучи самолетов, на многих сотнях километров закипел страшный, небывалый бой. Слушая радио и разговоры взрослых, Сергей понял такой жестокой и кровавой, такой ужасной войны за все время, сколько живут на земле люди, никогда еще не было. А также понял, что немецкие фашисты напали затем, чтобы истребить советских людей, а кто останется в живых сделать своими рабами. Но на их пути встала Красная Армия! И его отец, наверное, уже находился там, на передовой линии фронта, бился с фашистами.
Сергей почти каждый день бегал на станцию провожать уезжавших на фронт. Он хорошо помнил проводы отца. Тогда из Потоцкого уезжали всего несколько человек, сейчас же на войну уходили почти все мужчины, и молодые и пожилые.
До Потоцкого стали доползать тревожные вести, и, что ни день, эти вести становились все грознее... Гитлеровцы стремительно двигались вперед, захватывая все новые и новые наши города...
Манефа Семеновна зачастила к старцу Никону. От него возвращалась пасмурная и удрученная. Она то и дело горестно вздыхала, иногда бесцельно останавливалась посреди комнаты и подолгу стояла, о чем-то думая и беззвучно шевеля пожелтевшими, бескровными губами. Затем, вдруг опомнившись, падала на колени и начинала жарко молиться. Она шептала слова молитвы, раз за разом клала поклоны, тянула вверх сухие руки и начинала плакать навзрыд. Сергей в таких случаях сидел не шевелясь.
Однажды Манефа Семеновна вернулась домой как никогда грустная и задумчивая. Сергей поджидал ее, чтобы попроситься на улицу. Манефа Семеновна отрицательно покачала головой.
- Я недолго, баб Манефа, - взмолился Сергей.
- Не ходи, лапушка, не надо, заинька. И ни сегодня, и ни завтра... Не до игр. Время страшное подходит, последние дни живем.
Последние дни?! Такого Сергей никак не ожидал. Пораженный этим сообщением, он уставился на Манефу Семеновну недоумевающим взглядом.
Тут Манефа Семеновна рассказала, что к старцу Никону приезжал из далеких краев единоверец, надежный человек, и поведал, что вся эта война от бога, о ней написано и в писании. И про Гитлера тоже написано. Только в писании имя у него совсем другое, там он называется просто зверем, у которого вместо имени число - шестьсот шестьдесят шесть. А это самое число как раз и обозначает имя Гитлера. Все это открыл бог в видении праведному человеку, который живет далеко за морем-океаном, в том царстве-государстве, где господь в великом почете, где нет партейных коммунистов, поднявших руку на господа.
- А мой папа тоже партийный, - прервал ее Сергей.
- Ну и что же? Заблудших много, - ответила неопределенно Манефа Семеновна и продолжала: - Из-за них-то, из-за безбожников, земля грехом переполнена, и, чтобы покарать их, господь наслал на нас зверя, число же его - шестьсот шестьдесят шесть, а иначе - Гитлер. Вот, гляди.
Она достала из печурки коробок спичек, высыпала его содержимое на стол, отсчитала двадцать четыре спички и выложила из них три шестерки.
- Видал? Шестьсот шестьдесят шесть. Число евангельского зверя. А теперь гляди сюда.
Манефа Семеновна ладонью сломала шестерки и из этих же спичек стала складывать буквы. Буква за буквой, получилось слово "Гитлер". И ни одной лишней спички не осталось! Правда, буквы были поменьше, чем цифры.
- Видал, Сереженька?
- Видал.
- Потому-то Гитлер и идет вперед, что никакая сила не может остановить его, господь отступился от нас и отдал ему на пожирание. И пройдет он по всей нашей земле от края и до края. А потом настанет конец света. И жить будут только те, кто остался верен господу. Вот такие вести привез далекий гость. Так что, Сереженька, надо совсем выбросить игры, а тем паче водиться с детьми безбожников. Теперь, когда конец света совсем близко, только молитва может спасти от погибели. Надо молиться, может, бог сжалится над нами и не даст погибнуть ни нам, ни нашим близким. И не надо грешить. Упаси бог! Тебе, солнушонок, не следует больше ходить на улицу.
- Так скучно же, баб Манефа!
- Теперь скучно, потом будет радостно. И ты у меня больше не просись. Будь ты чужой - мне ни заботы, ни печали, а за тебя я в полном ответе.
Через несколько дней Манефа Семеновна снова побывала у старца.
- Старец Никон толковал сегодня священное писание насчет войны. Все сбывается, - рассказывала Манефа Семеновна. - Слово в слово! Говорится там, что господь нашлет варваров и они вырежут почти всех, а кто останется в живых - угонят в рабство. Опустеют города и села, и будет бродить бездомный скот; реки покраснеют от крови, а земля будет гореть огнем. И наступит страшный голод, и люди будут падать на улицах и умирать от голода. Этого покамест еще нету, но к тому идет, к тому клонится. Давно ли началась война? А в магазине - хоть шаром покати. Не знаю, что нам и делать, как нам быть. А жить-то надо. Конечно, у нас огород хороший, да не все на нем вырастишь. Никон Сергеевич и Степан Силыч велят запасать продукты. Люди добрые запасают. Надо и нам.
Она отобрала лучшие носильные вещи Сережкиных отца и матери, аккуратно сложила в два мешка.
Вечером пришел Степан Силыч и увез их на велосипеде Николая Михайловича. А дня через три во двор Зотовых въехал грузовик. В нем были мешки с мукой, зерном и другие продукты. Манефа Семеновна велела сложить все в ее горнице.
- Теперь вам на двоих хлебца до лучших времен хватит, - хрипел Силыч, помогая шоферу разгружать машину.
- А велосипед где? - удивленно спросил Сергей.
Степан Силыч сделал вид, что не слышит, и ничего не ответил. Тогда Сергей обратился с вопросом непосредственно к нему.
- Велосипед - тю-тю! Укатил! - усмехнувшись, сказал Силыч. - Кушать его будешь. Каждый день по кусочку. До самого конца войны хватит.
