свои замыслы.
Глава 11
В субботу, в первый день мая, новую церковь Богородицы освятил прибывший из Киева митрополит Никифор, а следующим утром, в третье воскресенье по Пасхе, когда православные люди отмечают День святых жён-мироносиц, намечено было торжественное перенесение мощей благоверных святых князей Бориса и Глеба.
Народу вокруг дороги, по которой надлежало везти гробы с останками святых, было неимоверно много. Едва ли не каждый хотел прикоснуться к святым мощам. Толпа грозно колыхалась, напирала, и хотя ещё накануне ночью по обочинам дороги возвели деревянные ограждения, а княжеские дружинники с копьями в руках отгоняли особо ретивых, это не всегда помогало. Ограждения скрипели, падали, люд прорывался, перекрывал путь, и торжественная процессия то и дело останавливалась.
Впереди на санях везли гроб с мощами святого Бориса. Видные бояре, старшие дружинники, отроки тащили сани за толстые канаты. Медленное, чинное движение прерывали толпы людей, порой всё мешалось, в ушах стоял невообразимый гул.
Князь Владимир Мономах, в багряной свите тонкого сукна, в шапке с собольей опушкой, первым шёл за гробом. За ним следовали сыновья – Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Роман, Андрей, шли воеводы: Ратибор с сыновьями Ольбегом и Фомой, Орогаст, Станислав Тукиевич с сыном. Среди прочих находился и молодой Ивор. Отец его на торжество не приехал, старый Дмитр в последние недели хворал и почти не выходил из дома.
В очередной раз шествие остановилось. Князь Владимир подозвал начальника стражи и громким голосом повелел:
–Бросайте в толпу пенязи[89] и парчу!
Тотчас полетели за ограду отрезы дорогой парчи и медные монеты. Народ чуть схлынул, началась возня, в нескольких местах возникли драки за пенязи и ткани.
Сани наконец удалось подвезти к нартексу[90]. С десяток человек торжественно подняли гроб и внесли его внутрь храма.
Следом тронулись с места сани с мощами святого Глеба. За гробом следовал князь Давид Святославич, особо почитающий этого святого. Рядом с ним шёл Олег, худой, сгорбленный, опирающийся на посох, с лицом землистого цвета. Он часто останавливался и сильно кашлял.
«Не жилец», – слышал Ивор разговоры между собой дружинников. За спинами старших князей углядел молодой отрок знакомые лица всех троих старших сыновей Олега, а также малолетних Владимира Давидовича и Святослава Ольговича. С ними рядом находились их дядьки-воспитатели и другие ближние люди.
Уже возле врат церкви одна из верёвок, за которые тащили каменный гроб, внезапно оборвалась, хотя была она толстой, такой, что рукой не обхватишь, и с виду прочной. Тотчас по толпе прошёл шум, раздались крики:
– Знамение Господне!
– Не желает Господь сего!
– Воротить надобно святого Глеба на место!
Не слушали сих слов церковные и княжеские люди. От намеченного дела отступать никто из них не мыслил. Потому, заменив верёвку, продолжили они двигаться к новому храму.
Уже после полудня оба гроба с мощами святых поставили наконец внутри церкви. Теперь надлежало решить, где, в каком месте святые братья-великомученики должны будут обрести вечный покой.
–Я полагаю поставить раки[91] посреди церкви. Велю возвести над ними ковчег серебряный, – промолвил князь Владимир, обращаясь к двухродным братьям.
Ответил ему, недобро щурясь и сдерживая порывы кашля, мрачный Олег.
– Храм сей заложил отец наш, великий князь Святослав. И мыслил он поместить раки сии в комаре, в приделе по правую руку от входа. Тако и надо содеять, – решительно заявил он.
В храме повисла тяжёлая напряжённая тишина. Стояли друг против друга князья, с плохо скрываемой ненавистью смотрели друг на друга и уступать сейчас один другому ни за что не хотели.
Владимир Мономах вспоминал жаркую сечу с Олегом на Нежатиной Ниве, разгром союзными Олегу половцами предместий Чернигова, своё унижение и вынужденный уход из Чернигова в Переяславль, гибель сына Изяслава в бою под Муромом. Олег вспоминал годы своей ссылки на Родосе, время изгнания, гибель братьев Глеба и Романа по наущениям покойного Мономахова отца, своё безнадёжное сидение в осаде в Стародубе и разгром на берегах Колокши[92], после которого он опять едва не потерял все свои владения.
Стояли за спинами князей их дружинники, готовые в любой миг броситься на супротивников. Ивор видел ненависть и даже ярость в их лицах.
«Хорошо хоть, без оружия во храме стоят. А то бы учинили тут…» – успел подумать он, прежде чем нарушил гнетущую тишину твёрдый голос митрополита Никифора.
– Коли спор случился меж вами, князи, следует прибегнуть к жребию, – объявил святой отец.
В сияющем в свете свечей саккосе[93], с митрой на голове, Никифор сейчас казался выше, значительней всех собравшихся в церкви.
Снова повисло в воздухе тяжёлое молчание. Наконец князь Владимир, одолевая ненависть и презрение, тихо промолвил:
– Согласен с сим.
Давид и Олег Святославичи закивали головами.
– Пущай тако будет, – произнёс, выдавил из себя с немалым трудом Олег.
Словно выдохнули облегчённо все собравшиеся в храме – иереи и миряне, епископы и бояре, игумены монастырей и дружинники.
Церковные служки поднесли Владимиру и Олегу по небольшому свёрнутому в трубку свитку харатьи, на котором каждый из князей написал своё предложение. После оба свитка отнесли в алтарь и поместили на святой трапезе. Нашли мальца четырёх-пяти лет из семьи местных горожан, и настоятель церкви велел ему взять наугад один из свитков.
Выпал жребий Святославичей. Князь Владимир Мономах скрыл досаду за деланой улыбкой. Олег тоже слабо улыбнулся ему в ответ. В это мгновение Ивор вдруг подумал: «Вот оканчивается жизнь этих двоих людей, князей, а вражда и противостояние остаются, и будут они продолжаться и дальше, когда открыто, когда тайно».
Стало ему как-то не по себе, он стал озираться по сторонам. Увидел спокойного, как всегда в минуту опасности, Василия Бора, богатырскую фигуру Ольбега Ратиборича рядом с ним. Перевёл взгляд вдаль, заметил полные подозрительности плутоватые глаза Всеволода-Кирилла, злорадную усмешку его брата Игоря, а рядом с ними смуглое скуластое лицо незнакомого ему доселе то ли боярина, то ли отрока, на котором застыло выражение лютой злобы. Словно и не человек то был, а некое изваяние неживое.
Улучив мгновение, сунулся Ивор к Василию Бору, вопросил шёпотом:
– Кто вон тамо, возле Ольговичей, по левую руку?
Так же шёпотом ответил ему воевода:
– Итларевич, вскормленник Ольгов. Из половцев. Вражина наш лютый. Потом, после об нём. Не время покуда.
…Раки с мощами святых поместили, как и намечал Олег, в аркосолии[94], справа от алтаря. Курился фимиам, с хоров лилось стройное пение хора, читались молитвы. Всё было чинно, спокойно, но в душах у многих собравшихся царила тревога.
Мало-помалу
