После революции попасть на сцену не составляло никакого труда, было бы желание (и соответствовало бы происхождение). Двери революционных театров были распахнуты настежь перед рабоче-крестьянской молодежью. Но на одном энтузиазме, как известно, далеко не уедешь. Неопытных артистов надо было учить, поэтому практически при всех революционных театрах имелись актерские курсы.
На втором году советской власти Иван Романович сделал головокружительную карьеру – стал режиссером и актером передвижного театра Политуправления Реввоенсовета, а заодно и руководителем актерских курсов при театре.
С какой стороны ни взгляни, это была неслыханная удача. Во-первых, высокий статус режиссера театра при Главпуре (так сокращенно называлось Главное политическое управление) служил чем-то вроде охранной грамоты, весьма необходимой сыну купца первой гильдии в те неспокойные годы. Во-вторых, пайки в театре были не просто армейскими, а усиленными, поскольку театр относился к Главпуру. Лучше этих пайков были, пожалуй, только совнаркомовские. Кроме того, после каждого выступления в армейских коллективах артистов было принято чем-нибудь угощать. В знак признательности. Люди приехали, старались, надо же отблагодарить. Иногда кормили на месте, иногда давали что-то с собой, но всякий раз, то есть – каждый день, что-нибудь да «обламывалось бонусом», как сказали бы в наше время. В-третьих, театр при Главпуре хорошо снабжался всем необходимым для постановок. «Хорошо» по понятиям того времени, но все же были материалы для декораций, были краски, имелась возможность шить костюмы. Для педантичного и страстно влюбленного в театр Ивана Романовича это имело огромное значение. Он не мог, образно говоря, «играть в лаптях на телеге», то есть обходиться без декораций, костюмов и прочих непременных театральных атрибутов. Кроме того, декорации и костюмы позволяли ставить не сцены, а полноценные спектакли. Правда, делать это следовало с великой осмотрительностью, чтобы избежать обвинения в протаскивании буржуазного искусства на революционную сцену.
Иван Романович, по уже упоминавшимся выше причинам, был крайне осмотрительным человеком, но однажды, что называется, дал маху. Решил поставить лесковскую «Леди Макбет Мценского уезда». Интересное драматическое произведение, обличающее нравы в купеческой среде, по мнению Ивана Романовича, должно было понравиться и зрителям, и начальству. Но после первой же репетиции произошел скандал. Кто-то из артистов (кто именно, так и осталось невыясненным) настучал начальству, что режиссер Пельтцер ставит идейно вредную пьесу, в которой пролетарий попадает под купеческое влияние. Посмотреть на лесковское произведение с такой точки зрения Иван Романович не догадался. К счастью, начальник просветительного отдела Политуправления Реввоенсовета, которому подчинялся передвижной театр, ограничился тем, что приказал прекратить репетиции вредной пьесы. Пельтцера ценили и берегли. Возможно, сыграло роль и то, что у него вдруг обнаружился высокий покровитель.
Покровителя звали Рубен Павлович Катанян, и был он начальником политотдела (самого важного и ответственного отдела) Политуправления Реввоенсовета, а затем стал заведующим агитационно-пропагандистским отделом ЦК РКП(б), а затем начальником Иностранного отдела Всероссийской чрезвычайной комиссии при Совете народных комиссаров РСФСР… Короче говоря – чуть ли не небожитель, но в начале века, когда Иван Романович служил у Корша, этот небожитель учился на юридическом факультете Московского университета, часто бывал в театре, запомнил понравившегося актера Пельтцера и узнал его пятнадцать лет спустя.
К Катаняну мы еще вернемся в одной из последующих глав, а пока что пора бы вспомнить и о нашей героине.
Освоившись в передвижном театре, Иван Романович пригласил к себе дочь. Приглашение было сделано в весьма оригинальной форме. Обычно, когда приглашают, то сулят какие-то блага, манят пряниками и плюшками. Иван Романович начал с обратного.
– Спуску от меня теперь не жди! – предупредил он. – Нянчиться с тобой не стану, потому что ты уже не девочка, а настоящая актриса. Актриса, стоящая в самом начале своего пути. Поблажки для тебя губительны. Возомнишь о себе невесть что, расслабишься, перестанешь стремиться к совершенству и кончишься как актриса. Спокойной жизни тоже не жди. То ты по Москве моталась, но спала дома, в мягкой постельке, а теперь станешь мотаться по всей стране, куда пошлют. Но работа много интереснее, чем в агитбригаде, и паек неплохой. Так что решай.
Таня, не раздумывая, согласилась. Она давно ждала отцовского приглашения, но сама не набивалась, понимала, что раз папаша пока не зовет ее к себе, значит, имеет на то основания.
Насчет «мотаться по всей стране» Иван Романович слегка преувеличил. Передвижной театр Политуправления Реввоенсовета выступал в основном в Москве и Петрограде. Иногда выезжали в Рязань или Тверь, но по фронтам, слава богу, мотаться не приходилось. На передовой были свои передвижные театры. Гражданская война в отличие от Первой мировой была войной не позиционной, а мобильной, поэтому от линии фронта лучше было держаться подальше, чтобы ненароком не попасть в руки к белым. С сотрудниками Политуправления Реввоенсовета, будь то комиссары или актеры, у белых разговор был короткий, и варианты разнились лишь в отношении способа смертной казни. Могли зарубить шашками, могли расстрелять, могли повесить – вот и вся мрачная альтернатива. Буржуазное происхождение в этом случае являлось бы не смягчающим, а отягчающим обстоятельством – предали своих, мерзавцы, переметнулись к красным, сапоги им лизали, так получите что следует!
В передвижном театре помимо «проходных», незначительных ролей были у Татьяны и такие роли, которыми шестнадцатилетняя актриса могла бы гордиться. Так, например, она сыграла Наташу в «На дне», Катерину в «Грозе» (Островский, в отличие от других «буржуазных» писателей и драматургов, всегда был в фаворе у советской власти), и крестьянку Матрену в пьесе, написанной Иваном Романовичем по мотивам некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Роль Матрены давалась Тане сложнее всего. Ей уже доводилось играть крестьянок, точнее – крестьянских детей, до революции, но одно дело играть крестьянку перед «чистой» публикой и совсем другое – перед крестьянами, которые составляли добрую половину зрителей. Тут уж держись – не спустят ни малейшей фальши. Играть в новом революционном театре вообще было сложно. В старое время если даже публике что-то не нравилось в игре актера, то она старалась этого не высказывать или же высказывала отсутствием аплодисментов. Надо было очень сильно «постараться», иначе говоря – играть из рук вон плохо, чтобы тебя ошикали. С простецкой публикой дело обстояло иначе. Если хочешь, чтобы в зале во время представления была тишина, то надо заворожить зрителей происходящим на сцене. Иначе начнутся разговоры (причем не деликатным шепотком, а в полный голос), посыплются критические замечания в самой резкой форме… От этих замечаний после спектакля некоторые актеры рыдали за кулисами.
– Ничего, ничего, это все на пользу, – успокаивал Иван Романович. – Критика способствует совершенствованию. Правда… хм… выразиться можно было бы и помягче…
Выходя впервые в роли Матрены перед пациентами и сотрудниками Первого Красноармейского Коммунистического госпиталя,[34] Таня невероятно трусила. Ну какая из нее «осанистая женщина, широкая и плотная, лет тридцати осьми»? Для ширины и плотности под рубаху с сарафаном пришлось надеть несколько одежек и вдобавок обмотаться поверх них пуховым платком. От множества одежд Тане было жарко, на лбу выступили капельки пота. Дело происходило зимой, в феврале, но в зале было хорошо натоплено. От волнения начал заплетаться язык и вместо «и добрая работница, и петь-плясать охотница я смолоду была» Татьяна неожиданно, ни к месту ни в лад, выпалила из своей вчерашней роли: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!» Выпалила и замерла в ужасе – ой, что сейчас будет! Но публика приняла пламенный призыв Александра Блока, ставший одним из главных лозунгов того времени, за оригинальный революционный ход и зааплодировала. То был единственный раз в жизни Татьяны, когда публика аплодировала ей, а папаша из-за кулис грозил пальцем. Обычно эмоции публики и отца совпадали.
Спектакль оказался под угрозой срыва, потому что под конец аплодисментов в зале кто-то запел «Интернационал», который сразу же подхватили все, в том числе и актеры. Но ничего, обошлось – спели и продолжили играть. К концу спектакля Иван Романович успокоился (он вообще не умел долго сердиться, тем более – на любимую дочь) и по окончании рассказал, как сам он, служа у Корша, однажды перепутал реплики из разных спектаклей, за что был оштрафован безжалостным Федором Адамовичем на двадцать рублей.
