навстречу его презрению. — Ты судишь обо всех по себе? По тому, кто ты есть — наемный работник, которому платят гроши, но тот все ранво мнит себя вершителем судеб!
Он не смутился. Напротив, его губы тронула кривая, холодная и опасная улыбка, от которой стало по-настоящему страшно.
— Я знаю цену труду. И цену пустым, сладким обещаниям. Я не буду втягивать других в твое заведомо безнадежное предприятие. Убирайся отсюда, графинюшка. Играй в свои игры где-нибудь в другом месте. Здесь люди и так настрадались.
Мы стояли друг напротив друга, как два враждующих воина на поле боя, разделенные всего парой шагов. Воздух между нами трещал и искрился от непроизнесенных оскорблений и чистой, неприкрытой ненависти. Аленка смотрела то на него, то на меня с испугом и жадным интересом. Кир прижался ко мне, чувствуя животным чутьем накал страстей.
— Этот замок — мой дом! — прошипела я, теряя последние остатки самообладания и чувствуя, как слезы обиды подступают к горлу. — И я буду поднимать его, с твоим позволением или без! А ты… ты можешь и дальше пахать чужую землю и видеть во всех только худшее! Тебе, видимо, так проще!
Я резко развернулась, схватила Кира за руку и потащила прочь, прочь от этого невыносимого, дикого, прекрасного, отталкивающе притягательного и такого ядовитого мужчины.
— Ты ошиблась, графинюшка! — крикнул он мне вслед, и его голос, низкий и ясный, прозвучал как проклятие и предсказание. — Это не игра в добрую фею! И когда ты это, наконец, поймешь, будет уже слишком поздно! Для тебя и для них!
Я шла, не оборачиваясь, сжимая руку брата так, что у него, наверное, побелели пальцы, но он не издал ни звука. Ярость, алая и слепая, пылала во мне, затмевая все. Кто он такой, этот наглый, неотесанный хам⁈ Как он смеет так со мной разговаривать⁈
Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем гнева и обиды, шевелилось холодное, неприятное чувство. Оно ползло по душе, вызывая дрожь.
А что, если он… прав?
Деревня встретила нас настороженным, враждебным молчанием. Избы стояли тут еще крепкие, но с проседающими крышами, покосившимися ставнями, заборы кое-как подпирали жерди. Люди, сидевшие на завалинках или копошившиеся на кормальцах — огородах, при нашем появлении замирали, а потом поспешно уходили внутрь или демонстративно отворачивались, делая вид, что заняты чем-то чрезвычайно важным. Воздух был густ и тяжел от невысказанного упрека: «Опять эти господа. Опять несут нам что-то плохое. Неужели снова грядет смута и разорение?».
Таверна «Упрямый бык» располагалась в самом центре, в длинном приземистом здании с крошечными оконцами, похожими на бойницы. Дверь, низкая и потрескавшаяся, заставила меня пригнуться. Внутри пахло дымом, кислым пивом, жареным луком и влажной, непросушенной древесиной, которую кое-где уже тронула плесень. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, прорезанному лишь парой коптящих сальных свечей, отбрасывающих на стены гигантские, пляшущие тени.
За стойкой, похожий на высеченную из старого мореного дуба глыбу, стоял хозяин. Широкий в плечах, с руками, которые, казалось, могли с размаху перешибить хребет быку, упомянутому в вывеске. Лысая голова блестела в сумраке, как отлично отполированный булыжник, а седая окладистая борода скрывала половину лица. Маленькие, похожие на свиные, глазки бесстрастно, без капли интереса уставились на нас. На мне, в моем хоть и простом, но явно городском платье, он задержался дольше всего, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на презрение.
Глава 17
«Упрямый бык»
Собрав всю свою волю в кулак, я подошла к стойке, стараясь держать спину прямо и выглядеть уверенно.
— Добрый день. Можно два стакана кваса, пожалуйста.
Хозяин, не двигаясь, перевел тяжелый взгляд на запотевший глиняный жбан в углу, потом медленно, будто через силу, снова на меня. Молчание затянулось, стало тягучим и неловким. Он медленно, с преувеличенной, демонстративной неохотой, протянул свою могучую лапищу, схватил два потрескавшихся глиняных стакана, сунул их под крапчатый жбан и, налив не до верха, с глухим, звучным стуком поставил передо мной. Ни слова. Ни даже кивка. Только молчаливое, давящее осуждение.
Я положила на липкую столешницу монету. Он скосил на нее глаза, мотнул головой в сторону пустой, пыльной бочки, стоявшей на полу, куда гости бросали плату, и отвернулся, начав с усердием вытирать стойку грязной, засаленной тряпкой.
Мы с Киром, чувствуя себя изгоями, пристроились у дальнего столика, засыпанного крошками и такого липкого, что стоило отодрать от него стакан. Шепот, тихий, как шелест мышиных лапок по сухой соломе, пробежал по залу. Десяток пар глаз исподлобья, исподлобья, из-под нависших бровей пристально и недобро следил за нами. Я сделала глоток кваса — он был терпким, холодным и невероятно освежающим после пыльной дороги и жаркого солнца и того ядовитого разговора.
Откашлявшись, я поднялась. Ноги были ватными, а сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.
— Люди Заречья! — начала громко. Голос чуть дрогнул, но я заставила его звучать тверже. — Я — Маттэя Дэй. Дочь вашего барона. Я вернулась домой. Я знаю, вам нечего ждать от фамилии Дэй, но наш дом, наш замок в таком же запустении, как и ваши надежды. И я ищу не слуг, а союзников. Наш дом… наш общий дом в запустении. И я ищу работников, чтобы помочь мне его восстановить. Не для моей прихоти, а чтобы все мы снова могли с гордостью называть эту землю своим домом!
В ответ — гробовое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием свечей. Никто не пошевелился. Кто-то кашлянул. Кто-то с презрением сплюнул в угол. Десятки глаз смотрели на меня с холодным, недоверчивым безразличием. И в этой тишине слова Лиса прозвучали в моей голове с новой, пугающей силой: «И когда ты это поймешь, будет уже слишком поздно…»
— Я знаю, вам не верится. — Мой голос прозвучал громче, зазвенев под низкими потолками. — Я знаю, вам уже надавали обещаний, которые рассыпались в пыль. Но я не мой отец, и уж тем более не мой бывший муж. Я не буду обещать золотых гор. Я предлагаю работу. Тяжелую, ежедневную. Сейчас — плата едой, кровом. Позже, когда мы наладим свое дело, поднимем шахту и мыловарню — деньгами. Но каждый будет получать по труду. Это я обещаю.
— Опять на «потом»? — раздался хриплый голос из темного угла. — Мы уже слышали эту песню. Пока вы там, в своем замке, даже если он разваленный, сыты будете. А нам чем детей кормить, пока ваше «потом» не настанет? Воздухом? Обещаньица ваши на тарелку положить, слезами полить, да ребятишкам голодным подать?
— Чем играться
