не задавал лишних вопросов. Лера, её единственная подруга-однокурсница, сначала удивилась:
— Ты куда пропала? Я тебя неделю не видела.
— Снимаю квартиру, — соврала Саша и тут же возненавидела себя за ложь.
— Одна? Дорого же.
— Одна. Помогает… один человек.
Лера не стала допытываться. Лера была из тех, кто умеет не лезть в душу, и за это Саша её любила.
Вечерами Саша возвращалась в дом. Максим чаще всего был в кабинете — разговаривал по телефону, подписывал бумаги, смотрел на экраны ноутбуков с суровым, сосредоточенным лицом. Она не мешала. Садилась в кресло у окна с книгой или конспектами и просто... была рядом.
Иногда он поднимал глаза, смотрел на неё — и на секунду его лицо смягчалось. Потом он снова возвращался к работе.
Они ещё не спали вместе.
После того поцелуя на диване — первого осознанного, первого настоящего — между ними будто что-то замерло. Как будто оба боялись сделать следующий шаг. Максим — потому что чувствовал себя старым и недостойным. Саша — потому что боялась показаться навязчивой или, что хуже, продажной.
Но напряжение росло. Оно висело в воздухе, как гроза перед дождём. Каждый случайный взгляд, каждое случайное касание — его пальцы, когда он передавал ей чашку; её рука, когда она поправляла край скатерти — всё это было пропитано электричеством.
На седьмой вечер Максим не выдержал.
Они ужинали на кухне — без прислуги, вдвоём. Он приготовил пасту — неумело, но старательно, и Саша, глядя, как этот огромный, опасный мужчина мешает соус деревянной лопаткой, чуть не расплакалась от умиления.
— Вкусно, — сказала она.
— Врёшь, — ответил он, но без злости.
— Немножко.
Он улыбнулся — своей новой улыбкой, не той, ледяной, а тёплой, почти мальчишеской.
— Саша, — сказал он, откладывая вилку. — Нам нужно поговорить.
Она поставила бокал.
— О чём?
— О том, что будет дальше. Между нами.
Сердце ухнуло вниз.
— Я думал об этом всю неделю, — продолжал он, глядя на неё в упор. Серые глаза, тяжёлые, честные. — Ты живёшь в моём доме, но мы спим в разных комнатах. Ты — моя гостья, моя... не знаю, кем. Я не могу прикоснуться к тебе, потому что боюсь, что ты решишь: я пользуюсь твоей слабостью. А ты не прикасаешься ко мне, потому что... почему, Саша?
Она опустила глаза.
— Потому что я не знаю, кто я для тебя, — сказала тихо. — Спасённая? Должница? Любовница, которую держат в золотой клетке?
— Чёрт возьми, — он отодвинул тарелку, подался вперёд. — Ты — не должница. Не любовница. Ты — девушка, которую я...
Он замолчал. Сжал челюсть.
— Которую вы что? — спросила она.
— Которую я люблю, — выдохнул он, как будто эти слова причиняли боль. — Чёрт, Саша, я люблю тебя. Я люблю тебя с той ночи на набережной. Я люблю тебя так, что не могу дышать. И я не знаю, что с этим делать.
Она смотрела на него. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.
— Я тоже, — сказала она. — Я тоже не знаю. Но я тоже... — она запнулась. — Я тоже вас.
Он встал. Обогнул стол. Опустился перед ней на корточки — огромный мужчина у её ног, и в его глазах не было власти. Была только мольба.
— Тогда, — сказал он, беря её руки в свои, — может быть, хватит «выкать»?
Она улыбнулась. Первый раз за неделю — по-настоящему, не сквозь боль.
— Хватит, — сказала она. — Максим.
Он поцеловал её пальцы — сначала один, потом другой, потом каждый. Медленно, благоговейно, как святыню.
— Пойдём со мной, — сказал он.
— Куда?
— Ко мне. В спальню.
— А если я скажу «нет»?
— Тогда я вернусь в кабинет и буду ждать, пока ты скажешь «да». Даже если это займёт годы.
Она посмотрела в его глаза — и поняла, что он не врёт.
— Не надо ждать, — прошептала она. — Я и так слишком долго ждала. Сама не зная чего.
Он поднялся, потянул её за руку.
* * *
Максим вёл её по коридору. Держал за руку — крепко, но не больно. Саша шла за ним и чувствовала, как колотится сердце — не от страха, нет. От предвкушения.
В его спальне пахло им — деревом, табаком, виски. Здесь не было цветов, не было салфеток, не было ничего лишнего. Огромная кровать с тёмным изголовьем, кресло у окна, низкий свет. И тишина.
Он остановился у кровати. Повернулся к ней.
— Саша, — сказал он. — Если ты передумала — скажи сейчас. Пожалуйста.
Она посмотрела на него. На этого большого, опасного мужчину, который стоял перед ней с таким лицом, будто она могла разбить ему сердце одним словом.
— Никогда не была так уверена, — ответила она.
Он сделал шаг вперёд. Его руки легли на её талию — осторожно, как будто она могла разбиться. Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, так, что у неё закружилась голова.
Его губы были тёплыми, чуть шершавыми. Пахли кофе.
Она сдалась. Вцепилась в его плечи, прижалась всем телом — и почувствовала, как он вздохнул. Как его руки смяли ткань её платья. Как он держал её так, будто боялся, что она исчезнет.
— Я не сломаюсь, — прошептала она.
— А я боюсь, что сломаюсь я, — ответил он хрипло.
Потом они раздевали друг друга — медленно, почти благоговейно. Саша видела его тело — широкое, сильное, покрытое шрамами и татуировками, которые она разглядывала как карту. Он видел её — худую, бледную, с ещё не зажившим синяком под глазом и ссадинами на запястьях — и целовал каждую отметину, каждую царапину.
— Больно? — спрашивал он, касаясь губами её разбитого запястья.
— Уже нет, — отвечала она.
Он положил её на кровать. Начал ласкать сначала тоненькую шейку. Затем перешёл на элегантную грудь с миленькими сосочками, которые так и захотелось прикусить. Он не отказывал себе в этих желаниях. Саша сначала стеснялась громко стонать, из неё вырывались только тихие вздохи. Как только Максим начал спускаться всё ниже и ниже, её как будто отпустило — она не могла уже сдерживать свои тоненькие стоны. Это был рай для ушей Максима.
— Моя. Только моя, — порыкивал он, понимая, что скоро будет обладать малышкой. — Не сдерживайся. Мне очень это нравится.
Максим спустился в самый низ, к тому самому месту, где раздавался жар по всему телу Саши. Он нежно согнул её ноги и расставил по сторонам, открывая вид на нежные складочки. Мужчина припал к её клитору. Он давно хотел попробовать её на вкус. И он его не разочаровал. Ему очень льстило, как трясётся в предоргазменных судорогах его малышка, как срывается
