Тогда я познакомился с министрами Марианом Сейдой, Станиславом Котом и Августом Залесским, генерал-полковником Юзефом Галлером, генералом Желиговским, епископом Гавлиной, генералами Кукелем и Модельским, с ксендзом-ректором Цегелкой, адвокатом Битнером, Ксавернем Прушинским, Тадеушем Белецким, Цат-Мацкевичем, Софией Залевской и рядом других лиц.
Встречаясь с коллегами, я заводил разговоры на темы, которые меня так волновали. Мы обсуждали польские дела, как в самой Польше, так и за границей. Многое, увиденное здесь с близкого расстояния, наполняло нас, молодых офицеров, озабоченностью и беспокойством за будущее.
Принимаясь за работу, я решил привлечь к сотрудничеству молодежь. Я намеревался также внушить руководящим деятелям, что они должны опираться на молодых офицеров, среди которых было так много способных людей. Это были ребята энергичные, готовые пожертвовать собой, не зараженные угодничеством, горечью и разочарованием. Они жаждали служить Польше. Однако в новом правительстве Сикорского самый большой голос имели санационные «двуйкажи», аппарат которых нетронутым перебрался на Запад, а также высшие санационные офицеры, которые постепенно, но настойчиво — благодаря своим высоким военным званиям и знакомству — втирались в штаб Сикорского. Один из важнейших и самых существенных разделов работы — деятельность в Польше — был поручен Соснковскому, а санация, которая довела страну до сентябрьской катастрофы, не только не была привлечена к ответственности за свои происки, а напротив, начинала опять верховодить и снова все прибирать к своим рукам.
Я решил взяться за объединение молодых офицеров одинаковых со мной взглядов на санацию и досентябрьский режим.
После бесед с капитанами Мацеем Каленкевичем, Яном Рурским, Здиславом Тулодзейоким, Ядзвинским и рядом других лиц я приступил к созданию «группы молодых». Не знаю, кто дал нам это наименование, может быть, санационная «двуйка», а может, и сам Сикорский, много слышавший о нас как непосредственно от меня, так и от генералов Модельекого и Пашкевича, которые по его поручению часто приходили на наши собрания. Во всяком случае, это название за нами закрепилось и с течением времени стало довольно известным[27].
Мы не создавали какой-либо организации в строгом смысле, у нас не было никакого устава или вообще чего-либо похожего. Мы были заинтересованы лишь в том, чтобы держаться вместе и помогать Сикорскому. Собирались мы главным образом у меня на квартире на улице Риволи, 178, недалеко от отеля «Регина». Предметом обсуждения на собраниях были вопросы политического положения, необходимость оказания помощи Польше, сотрудничество с генералом Сикорским и содействие его усилиям. Как правило, такие собрания были открытыми, их мог посещать любой желающий.
Через несколько дней я в соответствии с приказом вновь явился к Соснковскому. Находясь здесь, в Париже, я уже успел должным образом оценить личность этого генерала и ознакомиться с его деятельностью, ибо и сам в определенной степени был связан теперь по работе с его ведомством. В этом мне помогло еще и то, что мои коллеги капитаны Каленкевич и Джевецкий входили в штаб Соснковского, а многие офицеры из нашей группы, например, капитан Антосевич, поручик Богданович, подпоручик Гродзицкий и другие, были курьерами, ездившими в Польшу.
Соснковский, по моему мнению, не обладал и каплей силы воли, представляя собой образец совершенно бесхарактерного и в жизни беспомощного, но зато упрямого человека. Он заботился лишь о собственных удобствах, стараясь всюду сохранять видимость порядочности, в чем и был более всего заинтересован. Правда, в защиту Соснковского следует сказать, что он прибыл в эмиграцию, отягощенный ответственностью за послемайский режим[28] и нес общий с другими груз вины за компрометацию нашей армии. Эти обстоятельства очень связывали его, накладывая отпечаток на поведение и принимаемые решения. Тем не менее, я должен признать, что распространенное еще в Польше мнение о Соснковском подтверждалось.
Ближайший приятель и соратник Пилсудского еще со времен легионов, он только благодаря последнему пользовался предельно большим почетом в Польше, регулярно получая по военной линии самые высокие посты и почетные звания. Однако когда пришел час «майского испытания», Соснковский не оправдал возлагаемых на него надежд. Поэтому 1926 год стал переломным в его жизни. В перевороте, организованном Пилсудским, он никакой роли на себя не взял, так как у него попросту не хватило решимости. Он даже не знал, на чью сторону встать. Честь солдата, о которой он столько распространялся в среде окружавших его офицеров, и присяга требовали, чтобы он стал на сторону президента Речи Посполитой. С другой же стороны, он не мог выступить против Пилсудского. На такой шаг его просто не хватало, тем более что этому своему приятелю он был обязан всем достигнутым в жизни. Желая соблюсти видимость порядочности, о которой заботился больше всего, он, будучи командиром корпуса в Познани, симулировал свое печально известное самоубийство. Позже, вылечившись и получив прощение, принимал участие в правительствах санации как один из самых высокопоставленных военных деятелей. Являлся украшением и обязательным реквизитом всех высоких собраний и охот.
После смерти Пилсудского Соснковский, обманутый в своих надеждах на получение маршальской булавы, которую благожелательно относящаяся к Мосьцицкому камарилья во главе с Венявой-Длугошевским вручила более милому президентской душе Рыдз-Смиглы, косился и на президента, и на Рыдз-Смиглы. Но это были лишь гримасы неудовольствия. Они проистекали не из каких-либо принципиальных расхождений во взглядах на методы и форму правления в Польше, а из чувства обиды, поскольку Соснковский считал себя духовным душеприказчиком маршала Пилсудского.
Теперь же генерал усиленно старался подчеркнуть, что он чуть ли не преследовался досентябрьским режимом и абсолютно не разделял господствовавших тогда взглядов. Он утверждал, что якобы видел весь царивший в Польше хаос и только из более высоких соображений не выступал активно против него. По существу ему трудно было объяснить, почему, собственно, он не соглашался с досентябрьским режимом — потому ли, что в его понимании режим этот был недостаточно фашистским или недостаточно демократичным. Вернее всего, потому, что он не играл в нем решающей роли. Во всяком случае, очевидно лишь одно: он никогда не смог бы решиться на какое-либо сопротивление или протест, а сейчас являлся опорой всего того, что было до сентября.
Как-то в первой декаде декабря я снова пришел с докладом к Соснковскому. Он принял меня в своем кабинете в «Регине», и мы беседовали больше часа. Я изложил свои соображения о положении в Польше. Как раз в это время мы составляли инструкцию для подпольной работы в стране, а он должен был ее утвердить. В разговоре я обратил внимание генерала на то, что на ответственные должности назначаются старшие офицеры, те которые не оправдали себя в самые трудные минуты. На это генерал спокойно ответил, что «ведь они будут пользоваться псевдонимами, и никто не будет знать, кто такой тот или иной». Когда же я заметил, что подобная позиция может повредить делу, особенно если учесть, что уже встречались затруднения в связи с плохой организацией перехода через границу, генерал прямо заявил, что ведь ответственных постов за границей так мало…
Должен признать, что меня поразило такое понимание вопроса. Невежество генерала и желание потворствовать старым силам были столь велики, что их трудно было понять и тем более простить.
Через минуту Соснковский начал жаловаться на существующие порядки, прежде всего на нынешнее правительство и штаб Верховного Главнокомандующего. Говорил об отсутствии согласованности между ним и Сикорским, между своими офицерами и офицерами Сикорского. Подчеркивал отсутствие взаимного доверия и вытекающие из этого трудности — прежде всего при подборе людей на важные посты. Он сказал, что имеется письменное соглашение о разделении функций и сотрудничестве, а также об ограничении возможностей перестановки кадров, но именно это обстоятельство содержит в себе, кроме хороших, и плохие стороны. В общем, он считал, что все обстоит плохо, поскольку его не назначили президентом. Вот тогда все было бы иначе, он имел бы большую свободу действий, а сейчас — ограничен в своей деятельности и отодвинут на второй план.
Было известно, что Соснковский после сентябрьской кампании 1939 года являлся, пожалуй, наиболее вероятным кандидатом в президенты Речи Посполитой, однако опоздал приехать в Париж. А там тем временем, после неудавшегося «назначения» генерала Венявы-Длутошевского, президентом стал Владислав Рачкевич.
Я спросил генерала, что произошло с Венявой и почему он отказался от поста президента.
