распить портвейн в подъезде, однако были уличены Кирилловой мамой и ею жестоко пропесочены… С запасами сала, варенья и консервированных овощей они наконец вернулись в Москву.
Появилось увлечение: аскать билеты[5] на дневные спектакли на Таганку. Выбрались на каток в ЦПКиО и в Пушкинский музей.
Закончились последние школьные каникулы, и все бросились учиться, готовиться к поступлению.
Получили первые в жизни паспорта – Эдик с клеймом позора в графе «национальность».
Параллельно у Антона вроде роман стал разворачиваться. Одноклассница Людмила уговорила его прийти на вечеринку, а там, напившись ликером, они целовались во время танца под длинное-длинное медленное «Sweet child in time»[6]… Потом гуляли по Кусково, катались на лодке на прудах в Косино, занимались химией и физикой то в ее, то в Тошиной квартире. Она позволяла целоваться, но не больше, и ему было интересно: как бывает – с девушкой, к которой ничего не чувствуешь.
А потом: экзамены в школе, выпускной, подача заявлений в институт.
Кирилла сразу, как приняли документы, определили в общагу, и он собрал свой чемоданчик и покинул гостеприимную люберецкую квартиру Эдиковых родителей.
В приемной комиссии друзьям выдали экзаменационные листы, и оказалось, что на Эдиковом документе поперек распечатки идет красная полоса… Антон все равно до конца не верил: может, ошибка? Неужели в советской стране, провозглашающей равенство всех наций и народностей, может быть подобная дискриминация?
Но во время первого же экзамена, устного по физике, стало ясно: нет, никакая не ошибка. Знали предмет трое друзей наравне, то есть блестяще – но Эдик, пожалуй, лучше всех. А тут ему выдали такую задачу, что они (сидели рядом) втроем навалились, решали ее час и еле-еле справились.
Потом Антон ответил – за пять минут получил отлично! Сразу же выскочил довольный Кирилл, просигнализировал: пятак! А бедного Эдика мурыжили два с половиной часа – и вот он вышел: маленький, впалогрудый, он не смотрел ребятам в глаза, как будто сам был в чем-то виноват: «Три балла».
– Да как так?! – расшумелся Кирилл. – Мы что, в Америке? В ЮАР? У нас теперь, как негров, дискриминируют? Да пойдем к ректору!
– Какой тебе ректор? Ты думаешь, ректор ничего не знает? Да ректор пошлет нас куда подальше! И тоже в институт не примет.
После экзамена пошли втроем в кино – в «Россию» на Пушкинской на новую французскую «Игрушку» с Ришаром. Фильм был смешной, горьковатый, антикапиталистический – но друзья не веселились: переживали за Эдика. И думали: что они могут сделать?
Мечталось, что это дурной сон, ошибка или случайность. На следующем экзамене, письменной математике, снова сели вместе, втроем. Антон заметил: экзаменационные варианты раздавал ассистент, и все получили сверху стопки – а Эдику он вынул листок с задачами снизу… В итоге свои варианты Тоша и Кирка сделали минут за сорок. А оставшиеся три часа все втроем решали зубодробительные задания, предложенные Эдику. С чем-то справились, но не со всем.
Через день вывесили результаты: Кирилл и Антон ожидаемо получили пятерки, Эдик – тройбан.
На удивление, никто не придирался к Эдикову сочинению – возможно, литераторов-русистов не привлекли к участию в заговоре. За тему о партийном руководстве литературой все трое получили четверки.
Последней шла устная математика. И тут все стояло на кону – для Эдика. Опять тройбан, и не поступит.
Мама Галина Семеновна и отец Анатолий Маркович приоделись и на своем «запорожце» отправились домой к математику-репетитору Юрию Ивановичу. О чем они там говорили? О деньгах? О совести? О справедливости? Так это и осталось тайной, никогда ни Эдик, ни родители его к этой теме не возвращались.
Наутро на устном экзамене именно Юрий Иванович выхватил из потока Эдика. А когда спрашивал, велел абитуриенту записывать каждый свой вопрос и каждый его ответ. И после собеседования, которое снова, как на физике, длилось больше двух часов, вывел Миндлину четверку. Развел руками: «Скажу, не справился».
Эдик поступил – на самую некозырную специальность с самым низким конкурсом. А Кирилл с Антоном – на самую понтовую, с модным словом «кибернетика» в названии. Поступили и остальные: и Пит, и Юля Морошкина, и Валентина – в тот же Московский технологический.
На юг к бабушке Антон ехал с чувством выполненного долга, взятой высоты. Читал на верхней полке растрепанных «Трех товарищей» и то и дело засыпал во внеурочное время.
Впереди маячила новая, яркая и светлая студенческая жизнь.
Глава 1–3. Уроки в тишине
1977
Первую в своей жизни сессию Антон сдал влет. Сказались занятия в физматшколе и с репетиторами – особо и учить не пришлось. Два экзамена спихнул досрочно – по матанализу и физике.
И получилось: пятого января соученики сдавали свой второй экзамен. А он – последний.
И сразу встал вопрос: а что ему теперь делать в эти огромные, ставшие безразмерными зимние каникулы? Больше месяца, подумать только. Об этом он заранее и не подумал. Все друзья грызли гранит ученья: и Эдик, и Юлька, и Пит, и Валентина. Кирюха и вовсе сражался на всех фронтах, досдавая зачеты и лабы, подчищая хвосты. Никому до него не было дела. А он свободен, с кучей времени и неясностью, чем заниматься. Особо много развлечений столица мира и социализма не предлагала. Коньки и лыжи Антон не любил, катался плохо. Можно было сходить в бассейн «Москва», поплавать в облаках пара. Можно аскать лишние билетики на модные спектакли – как они прошлой зимой на Таганку. Можно отловить старые штатовские вестерны в «Иллюзионе». Можно, наконец, отправиться в музеи: в Третьяковку или Пушкинский, в Политехнический или на ВДНХ. Но делать это все в одиночестве – бр-р-р! Что за скукота, что за тощища!
После экзамена он не пошел с одногруппниками в пивную на Солдатке – отмечать. Кирюха все равно сразу умчался пересдавать лабы, а без него неинтересно. К тому же новогоднее алкогольное отравление до сих пор давало о себе знать – не физическими, так моральными страданиями.
Новый, 1977 год он отмечал в общаге. Выпивать начали в три часа дня – жили тут ребята с Камчатки и Сахалина, надо ж было с ними проводить старый год (по их времени) и новый встретить. К девяти-десяти, когда выпивали по-омски и по-свердловски, Антон был уже не хорош. А едва прозвонили куранты, он убежал в туалет и там изрыгал закуски и азербайджанский портвейн чуть не до самого утра. Потом брел, протрезвев, по морозному городу на первую электричку… Дома долго приходил в себя, чтобы хотя б второго января начать учиться.
Словно репетируя
