и слышал… ничего. Показала записку, иглу, флейтовую пластину и катушку. Он слушал, как слушают сильный дождь — сосредоточенно, с прищуром.
— Это не любители, — сказал он, вертя пластину в пальцах. — Это — школа. И — дорогая., не пряча.
— Академия — слишком громкое слово, — ответил он уклончиво. — Но кто-то, кто учился слышать, — да. Вы в одну игру играете. Впрочем, вы — за лавку, а они — за рыночную цену.
Он взвесил катушку на ладони.
— Возьму это к мастерам, кто у нас со слухом, — сказал. — Постараемся «описать» их ноту. И вы — список: кто приходил к вам за последние два дня, кроме постоянных соседей. Не для того, чтобы вас подозревать, — усмехнулся он уголком рта. — Для того, чтобы понимать, где струна дернулась.
Я дала имена. Госпожа Марта, мальчик с матерью, студент белобрысый, Роберт Кросс, два моряка, Мирейна — нет, Мирейна не приходила. И — в конце дня — мужчина в сером плаще, который ни о чём не спросил, только долго смотрел на теплицу. Я и забыла о нём. Теперь — записала.
— И ещё, — добавила я. — Знак на маске. Спираль. Левый завиток.
Инспектор кивнул — коротко, как ставят галку в памяти.
— Будьте осторожны, мадемуазель фон Эльбринг. Тихие — редко приходят один раз.
Когда он ушёл, я поднялась к госпоже Фальк — на минуту, без чайной церемонии.
— Я слышала, — сказала она мне ещё до того, как я открыла рот. — Вы не сломали — вы вывели. Хорошо. Но… берегите границу между вашими двумя водами. Тот, кто приходит без звука, — любит щели.
— У меня — порог, — сказала я.
— Порог — хорошо, — она улыбнулась. — Но лучшая защита — дом, который поёт так, что вор знает: ему здесь не место.
Эйзенбранд в стеллаже, выслушав о катушке, фыркнул, но в голосе его было явное одобрение.
— Контртон уловили, — заключил он. — Вы не тупица. Берегите пластину. Это — «флейта-перевёртыш», старый приём для глушения колебаний. Неправильно сыграешь — у самой уши заложит.
— Попробуем сыграть правильно, — ответила я. — И… — я чуть замялась. — Завтра — лекции. Я не могу пропускать бесконечно.
— Идите, — махнул он. — А я пока подумаю, как из вашего якоря сделать «фонарь». Несуразные термины у вас — как у поэтов.
— Потому что для вас всё — формулы, — сказала я. — А для нас — песни.
Он усмехнулся: призрак, который вспоминает, что когда-то смеялся живым смехом.
Вечером я вернулась в «Тихий Корень» и зажгла лампу у витрины. На новой вывеске, вырезанной рукой Элмсуорта, тени букв легли мягко, как шаль. Я поставила на стойку камертон и рядом — карты.
Три карты. На дорогу.
Звезда. Правильный свет в темноте.
Колесо Фортуны. Движение — не всегда падение.
Правосудие. Не месть, а равновесие.
— Ну, — сказала мандрагора, устраиваясь в теплице. — Похоже, у нас намечается музыка. Только смотри, не потеряй голос.
— Не потеряю, — сказала я. И впервые за много ночей почувствовала, что две воды во мне не спорят, а поют одну и ту же мелодию. В разных голосах — но вместе.
Завтра я шла в Академию — «как обычно»: на лекцию, где собирались те, кто учит слышать. А сегодня — дом пел. И я — вместе с ним.
Глава 7: Кто звучит, тот прав
Утром Академия пахла мелом и озоном. Я шла по галерее к аудитории резонансных дисциплин и чувствовала, как стены ловят и возвращают шум толпы — приглушённый, как в раковине. Над внутренним двором, между башней Астрономии и корпусом Алхимии, порхали механические стрекозы кафедры — студенты-технари прогоняли «линийную калибровку» перед практикумом. Идти в Академию после ночной «тиши» в лавке было странно, но необходимо: пропуски накапливались, да и слухи лучше гасить не в подворотнях, а в коридорах, где их рождают.
Слухи шли волнами. У входа в аудиторию две первокурсницы шептались, неумело, но старательно: «…говорят, у фон Эльбринг в лавке инспекторы были…», «…и призраки. Или воры. Одно и то же». На лестнице пара старшекурсников рассуждала деловито: «…резонансные кражи — это не шутки. Если у неё калибратор — кто-то придёт и за ним». Я проходила мимо и ловила взгляды — любопытные, настороженные, парочку откровенно злобных.
В аудитории профессор Кранц, высокий, костлявый, с вечными чернилами на пальцах, привычно погремел мелом, очертил на доске три «куполка» — линии стабильности тона в закрытой системе — и, как бы между делом, произнёс так, чтобы услышали все:
— И помните: любые попытки «подстроек под субъекта» в стенах Академии допускаются только в присутствии ассистента и с одобренными приборами. Нам не нужны… сюрпризы. Ни в коридорах, ни в хрониках. Вне стен — тем более.
И не глядя, метнул в мою сторону короткий взгляд из-под очков. Я кивнула: да, услышала. Упрёк без имени — тоже звук.
После лекции я старалась ускользнуть к лестнице, но у дверей коридор сужался, и там, словно заранее рассчитав перекрёсток потоков, меня уже ждала Мирейна Солль — безупречная, выглаженная, с сияющей прядью на виске, рядом — её свита: две подруги и младший куратор с блокнотом. Их улыбки были боязливо-добрые, её — ледяная.
— О, смотрите, кто к нам пришёл, — протянула она громко, чтобы услышали все вокруг. — Наша лавочница. Как там ваш «Тихий Корень», фон Эльбринг? Не отравили ещё кого-нибудь своими чаями?
Пару голов обернулось. Кто-то прыснул. Кто-то напрягся. Старые условности: раньше Люсиль отвечала бы ядом на яд. Я почувствовала эту привычную волну подступающего «лёд против льда» — и дала ей пройти мимо.
— Доброе утро, Мирейна, — сказала я ровно. — Если у тебя есть конкретная претензия — назови её. Слухи в коридоре — плохой инструмент.
— Претензия элементарная, — голос её звенел, как нож по стеклу. — Ты варишь «подписные зелья». Вне гильдии, вне протоколов. Ты торгуешь тем, чего не существует в признанной науке. Это шарлатанство. Или, — она чуть склонила голову, — эффект плацебо для доверчивых горожан.
— А ещё ты привлекла инспекторов, — вставила одна из её подруг. — Лицензию тебе дали «временную». То есть и сами сомневаются. Кто знает, чем ты занимаешься в лавке по ночам.
Смеяться в ответ — дешёво. Оправдываться
