всех, — предложила. — «Чай Ясного Утра».
Пока вода доходила до нужной дрожи, я складывала в ступку ромашок, мяту, серебряный медун. Движения рук были отточены. Главное — не дать панике смешаться с «песней». Я чувствовала, как две воды внутри пытаются спорить: одна — «будь осторожна», другая — «покажи им». Я мягко свела эти импульсы, как сводят в косы тонкие пряди.
Камертон я не трогала — только положила рядом, чтобы он «держал» фон. Девушка-алхимик следила за каждым жестом, стрелка в её приборе дрожала, как нервная соседка. Инспектор — за мной, взглядом, в котором было не только желание поймать, но и профессиональный интерес. Его это забавляло — проверять «аристократку играющую в травницу».
Когда чай настоялся, я сняла крышку. В воздух поднялся аромат — светлый, прохладный, «прозрачный». Девушка подвинула прибор ближе. Стрелка поползла вверх, дрогнула и остановилась в зелёной зоне.
— Нестабильности нет, — неохотно признала она. — Фон чистый.
— Пробу — в каплю-ловушку, — кивнул инспектор.
Я капнула на стеклянный диск. Машинка-стрекоза щёлкнула, «слушая». Её крылышки зажужжали на тончайшей частоте — и затихли.
— Соответствует, — сухо сказала девушка.
Инспектор убрал руку с прибора и перевёл взгляд на камертон.
— Это что?
— Семейная вещь, — ответила я слишком быстро. — Утварь лавки.
Он взял его двумя пальцами, как берут опасных насекомых, и легонько ударил о кромку прилавка. Звук прозвучал — и впервые был не чистым. На дне ноты, как осадок, лежала чужая, еле уловимая «фальшь» — не моя и не комнатная. Стрелка на приборе дернулась, как будто кто-то дёрнул за леску.
— Странно, — тихо сказал инспектор. — Резонанс котлового типа… но без котла.
Девушка нахмурилась.
— Такой профиль стоит в сводках о… — она осеклась под быстрым взглядом инспектора.
— О чём? — спокойно спросила я.
— О серии краж, — нехотя сказал он. — В городе пропадают резонансные инструменты. Редкие. На чёрном рынке они стоят много. Мы отслеживаем сигнатуру. У вашего предмета — схожие характеристики. Откуда он?
— Найден в прилавке при уборке, — честно ответила я. — Лавка принадлежала травнице Эларе, жене мастера Элмсуорта. Он живёт наверху. Спросите его.
Слово «Элара» что-то изменило на лице инспектора — мелькнула память.
— Элмсуорт… резчик по дереву, — пробормотал он. — Помню. Её хранилище разбирали три года назад. Без претензий. Хорошо, — он поставил камертон на место. — Я не изымаю предмет. Но рекомендую: не выносить его из лавки, не продавать, не светить. Временное разрешение — на месяц. Регистрация — сегодня. Через неделю — контрольное посещение. И не вздумайте варить что-то, что взорвёт квартал.
Он положил на прилавок бумагу с восковой печатью. Помощник торопливо записал что-то на планшете, девушка хмуро собрала приборы.
На пороге инспектор задержался.
— И ещё, мадемуазель фон Эльбринг. Не всё, что звучит красиво, безопасно.
— Это верно, — сказала я. — И не всё, что звучит опасно, — зло.
Он слегка улыбнулся уголком рта — и ушёл.
Мандрагора высунулась из теплицы.
— Ну? Будешь теперь «официальной злодейкой с лицензией»?
— Буду, — выдохнула я, опускаясь на табурет. Только сейчас заметила, как потеют ладони. — И мне нужно к Фальк. И к Августу.
Сумерки в Старом крыле библиотеки всегда казались гуще. Вечерние чары светильников здесь включались не ярко — «раскатывались», как ткань, сначала едва, потом плотнее. Госпожа Фальк уже ждала — у окна, с чашкой чая, в котором пахли мята и ассафоэтида.
— Вы звучите торопливее, чем обычно, — сказала она вместо приветствия. — И на вас пахнет городским воском, не академическим.
— Инспекция, — я пересказала коротко: визит, камертон, «сигнатура краж». — Мне нужен контекст. И — помощь.
— Кражи начались три месяца назад, — медленно сказала Фальк, поднимая ладони над столом, будто слушая токи в воздухе. — Сначала — из частных коллекций. Потом — из мастерских. Всегда резонансные предметы. Якоря, камертоны, диск-ловцы, старые калибры. И везде — очень чистая работа. Как будто воры слышат охранные чары и обходят их по «тихим местам».
— Кто-то, кто умеет слушать, — пробормотала я. — И кто-то, кто знает, где искать.
— Я дала вашим исследованиям допуск не ради вашей лавки, дитя, — мягко сказала Фальк. — Город дрожит. В нём есть места, где звуки — не те. Вы слышите, — она повела пальцами, как дирижёр. — Поэтому — осторожнее с камертоном. Он — не только ваш якорь. Он — чья-то нить. Идите к Августу.
Эйзенбранд ждал у своего стеллажа, как всегда — полупрозрачный, сердитый, с прожжёнными дырами в мантии. Но в его взгляде, казалось, было больше… нетерпения.
— Наконец-то, — проворчал он. — Я уж думал, вы растворились в своих чаях. Что принесли?
Я положила камертон на стол и сжала пальцы — дразнить не хотелось, но скрывать — бессмысленно. Рассказала. Про инспектора, про сигнатуры, про «якорь».
Пока говорила, выражение Эйзенбранда менялось. Сначала — скука. Потом — интерес. В конце — хищная сосредоточенность.
— Покажите, — сказал он. — Тихо.
Я ударила камертоном. Нота пошла — чистая, глубинная.
Эйзенбранд как будто вслушивался телом. Его полупрозрачная кожа пошла мурашками.
— Это не просто якорь, — произнёс он через мгновение. — Это калибратор. И очень старый. Такие делали до Реформы, когда резонанс был не маргинальной дисциплиной, а основой. С его помощью можно «настроить» помещение — и скрыться в нём от многих чар. Или — точнее — сделать так, чтобы чары «считали» вас своим.
— И воры…
— И воры, — кивнул он. — Если у них есть такая штука, они входили в чужие дома, как в собственные мысли. Но ваш камертон — не их. Слышите ноту под «фальшью»? — он склонился ближе. — Это… имя.
Я напряглась. Нота тянулась тонкой серебряной нитью, и правда — в глубине, как отражение в воде, угадывались две буквы, не буквы даже — «знаки». Я не знала их. Но Эйзенбранд — знал.
— Элара, — сказал он тихо. — Она была ученицей моего ученика. Талантливая. Упрямая. Умела заставлять камень петь. Этот камертон — её работа.
Сердце больно качнулось — как будто я услышала голос той, чьё имя всё ещё было на дверях.
— Тогда почему «фальшь»?
— Потому что кто-то недавно «дотронулся» до него чужой нотой. Слабой. Скользящей. Сигнатуры совпали — не полностью, но вектор один.
