– Это не важно, Ретта, – ответила Лотти.
– Лоретта, – поправила ее Ретта.
– Важно то, – сказала Лотти, – что сейчас происходит между мной и тобой! Между нами! Что случилось? Мы провели всю нашу жизнь вместе и теперь выпускаемся из школы на следующей неделе, а ты ведешь себя, как «Смотрите, я влюблена в вампира»!
– Я не веду себя, как «Смотрите, я влюблена в вампира»! – возмутилась Ретта. – Я… Я просто расширяю свое окружение. Вот и все.
– Я не могу поверить, что ты стоишь здесь и врешь мне прямо в глаза, Ретта.
– Серьезно, Лотти? – сказала Ретта. – Мы стоим перед Victoria’s Secret[7], а не перед священным местом, чтобы говорить правду. И я не лгу! Вампиры – тормоза! Я могла бы прожить счастливо всю свою оставшуюся жизнь, не встретив ни одного из них. Почему ты не даешь мне быть счастливой?
Челюсть Лотти отвисла:
– Я больше не знаю тебя, Ретта.
– Лоретта.
– Неважно, – ответила Лотти. – Я прекрасно могу обойтись и без Лоретты. Позвони мне, когда Ретта вернется.
Она повернулась, ее руки все еще были скрещены над улыбающимся лицом, а ладони сжимали предплечья, как будто кондиционер в торговом центре слишком сильно охладил воздух, и Лотти ушла, наклонившись вперед, словно брела в гору сквозь метель.
Однако Ретта ничего не чувствовала. Она ничего не чувствовала или просто не хотела ничего чувствовать, как сказал ей Тревор. И как только Лотти исчезла из поля зрения, Ретта вспомнила, что Лотти привезла их в торговый центр, и теперь она здесь застряла.
Девушка позвонила маме на мобильный, чтобы спросить, заберет ли она ее, но в ответ услышала только голосовое сообщение, в котором счастливый голос матери сообщал очевидный факт, что она сейчас не может ответить на звонок. Ретта посмотрела время – шесть часов – и поняла, что ее родители сейчас, вероятно, на пятничной вечеринке, пьют вино в компании веселящихся людей, обмахивающих лица руками, потому что кто-то сказал нечто крайне смешное.
Она пошла пешком.
Ретта ходила пешком в течение следующих нескольких дней финальной недели, которую она проводила в здании, где прошли последние несколько лет ее подростковой жизни. Она шла по своему району, глядя на солнце сквозь молодые листья, и при этом пытаясь не моргнуть. Она шла по недавно выложенному тротуару в понедельник и четверг, направляясь в школу с опущенной головой, и при этом наблюдая, как ее ноги идут туда-сюда. Оба этих дня Лотти проезжала мимо нее и по дороге в школу, и по пути домой, но ни разу не взглянула на Ретту, хотя та смотрела на нее и была готова помахать. Лотти сидела и смотрела вперед, стекла в машине были опущены, поэтому ветер раздувал ее волосы вокруг лица.
Может, так было и лучше – провести последнюю неделю занятий, отвыкая от Лотти, которая использовала последние деньки в школе, пытаясь быстро подружиться с Тэмми Гэйлор, выбрав ее из всех остальных. Бывшая черлидерша, превратившаяся в вампира. Как потом выяснилось, это было выдумкой, как все и предполагали. Ретта считала, что Тэмми отказалась от своего заявления, так же как и ушла из группы поддержки. Казалось, что именно по этой причине она претендовала на роль новой лучшей подруги Лотти. Кстати, к четвергу этой недели Тэмми Гэйлор больше не была Тэмми, а стала Тэм-Тэм, которую все считали милой. И почему они раньше не называли ее так? Ретта могла сказать им. Потому что Тэм-Тэм – не милое имя. Потому что Тэм-Тэм несет в себе желание стать кем-то, кем не являешься.
В пятницу она шла домой и еле тащилась, когда вдруг Тревор подъехал к ней на своей машине. Однако девушка не остановилась. Тогда он начал медленно следовать за ней, время от времени надавливая на педаль газа своего «кадиллака».
– Эй, Ло, – выкрикнул он из окна машины.
Ретта оглянулась и сказала:
– Что?
Он ухмыльнулся, прежде чем сказать:
– Ну, кто-то выглядит не очень-то довольным.
– Правильно, – ответила Ретта. – Мне не очень-то весело. В то же время мне и не грустно. Впрочем, Тревор, ты должен это знать.
– Тогда что ты такое? – спросил Тревор, и Ретта сошла с тротуара на дорогу, открыла дверь со стороны пассажирского сиденья, и, несмотря на то, что его машина стояла на месте, запрыгнула внутрь.
– Я ничто, – ответила она, хлопнув дверью. – Я ничего не чувствую, мне все безразлично, я страдаю тоской, апатией и совершенно безэмоциональна.
– Это не так, – сказал ей Тревор и прибавил газу. – Я пробовал твои чувства. Ты наполнила меня ими. Я был сыт в течение нескольких дней.
– Внутри меня, может, целый шведский стол, а я не могу ничего из этого попробовать, – посетовала Ретта.
Ей хотелось заплакать, потому что сейчас был тот самый кризисный момент, когда человек должен поплакать, признаваясь в своих собственных недостатках и слабостях. Но она не могла. Если бы у нее были слезы, то они с Тревором не протягивали бы руки, оказывая друг другу добровольные услуги.
Когда они подъехали к дому, Ретта спросила:
– Интересно, могу ли я почувствовать что-то еще? Что если ты прав? Что если я такая же, как и ты, просто не знаю этого? Что если я вампир, только не могу чувствовать свои эмоции?
– Думаю, все возможно, – ответил Тревор.
– Если бы я была такой, – спросила Ретта, – ты бы позволил мне попробовать частицу себя?
– Кого? Меня? – сказал Тревор, указывая пальцем на свою грудь, его брови в удивлении поднялись на блестящем лбу.
– Тебя, – ответила Ретта. – Разве в машине есть еще кто-нибудь?
– Конечно, позволил бы, – сказал Тревор, пожимая плечами. – Да, держу пари.
– Тогда мы можем попробовать? – спросила Ретта.
– Ты имеешь в виду сейчас?
– Да, – подтвердила Ретта. – Прямо сейчас. Почему ты продолжаешь отвечать на мои вопросы своими?
– Прости, – ответил Тревор. – Мне кажется, я просто не был готов к этому.
– Ты пришел просто подпитаться мною, не так ли? – спросила Ретта. – А не наоборот.
– Ох… Возможно.
– Не волнуйся, – сказала Ретта. – Если ты прав, и у меня больше чувств, чем я могу себе представить, их должно быть полно. Для нас обоих этого будет более чем достаточно.
Вернувшись в дом, они снова сели, как гуру, на пол ее комнаты, Тревор показал Ретте, как нужно правильно держать руки, объяснил, как продвигаться внутри кого-то другого.
– Если ты действительно вампир, – сказал он, – ты сможешь это сделать. Это не какой-нибудь фокус. Ты просто будешь внутри меня, затратив минимальные усилия. Тогда ты будешь знать, что делать. Доверься мне.
Ретта дотронулась кончиками пальцев до его ладоней и, как он и велел, оттолкнулась вперед. В комнате сразу же потемнело; она даже не могла видеть очертания солнечного света вокруг штор, закрывающих ее окно. Она была внутри него. И когда она продвинулась немного дальше, то обнаружила их, его чувства, которые переплетались в самых запутанных узлах. Она взяла одно, распутала его, сунула в рот и начала жевать. Этот превосходный вкус, горько-сладкий, как дорогой шоколад ее матери, мягкий и липкий, как марципан. Это было именно так, как она себе представляла. Интуитивно. Что-то, во что она могла впиться зубами.
Она распутала одно, другое, третье, пока, наконец, не почувствовала, что поднимается все выше, выше и выше.
Затем девушка вышла из него. Она открыла глаза. Свет ударил ей в лицо, так много света, ей казалось, что она может ослепнуть как тот уличный музыкант в центре города. «Может, он поэтому стал таким?» Мгновение ослепительного блеска после того, как попробовал нечто замечательное? Затем все начало возвращаться на свои места, ее комната снова стала ее комнатой, вокруг были персиковые стены, Тревор сидел перед ней, сопя и вытирая тыльной стороной руки глаза, прямо как тот парень с сальными волосами на собрании.
– Было трудно, – сказал он.
– Тогда забери их у меня, – предложила она. – Забери их все. Просто позволь мне вернуть обратно некоторые из них, когда закончишь.
Он долго смотрел на нее. Гребень его ирокеза выглядел поникшим. Наконец, он сказал:
– Ло, это может стать началом чего-то прекрасного.
Она улыбнулась во весь рот и кивнула.
Утром она поднялась с первыми лучами солнца и подумала о том, как были символичны все ее действия, как быстро все, что она сделала, приобрело неожиданное значение. Это было практически так же, как если бы она могла видеть всех, даже себя, как если бы она была свидетельницей действий других и тех, в ком нуждалась, как если бы она была кем-то другим, а не той девушкой, которой сейчас была. Как будто она плыла над городом, где провела первые восемнадцать лет жизни, задаваясь вопросом, как она туда попала, где она была, куда она направлялась. Теперь она могла видеть все, как будто это была не более чем карта, которую она повесила на стену, отмечая ярко-красными кнопками места, которые хотела бы посетить.
