– В город приехал цирк, – сказала Ленка.
Мама даже не обернулась от плиты:
– Нет.
– Батутисты – чехи. Слышала когда-нибудь о Парящих Соколовых?
Мама покачала головой.
– А еще дрессировщица кошек. Ты же любишь номера с кошками. Ну, пожалуйста, мам.
В кухню вошел папа – волосы влажные после душа, рубашка, наброшенная поверх майки, застегнута лишь наполовину.
– В чем дело, berusko[12]?
– Она хочет в цирк, Йоска, – ответила мама. – Я уже сказала: нет. Тебе глазунью или болтунью?
Ленка протянула газету отцу. Он покачал головой, даже не взглянув:
– Мама права. Твой иммунитет под угрозой. Цирк – это дети, а где дети – там микробы. Нездоровая атмосфера, моя принцесса.
– Это же не супершоу, пап. Так, несколько номеров. Прямо из Старого света – тебе понравится. И доктор Вайнер не говорил, что мне нельзя гулять, только, чтобы не переусердствовала.
– Ты не станешь счастливей, видя, как другие летают, – буркнула мама, яростно взбивая яйца.
– Я скучаю по цирку, – Ленка встала и обняла ее напряженные плечи. – Пожалуйста, мам. Я сойду с ума, запертая в четырех стенах, гадая, смогу ли я когда-нибудь снова летать.
Это был шантаж, но за прошедший год она поняла: все становится лучше через боль.
Ленка с родителями приехали из Юниверсити Хай заранее. Перед открытием у них было время осмотреть знаменитый деревянный шатер «Цирка летучих мышей» снаружи.
– Ничего особенного, правда? – сказала мама.
– Это антиквариат, – заметил папа без особого восторга. – Могли бы его покрасить. Он слишком страшный, чтобы трезвонить о нем.
Он изобразил улыбку печального клоуна и взял маму за руку, а другую протянул Ленке. Она мягко сжала его пальцы и высвободилась. Да, было больно ждать в очереди вместо того, чтобы гримироваться и разогреваться за сценой, но лучше бы папа этого не показывал.
Внутри, пока мама занимала места в боковом ряду, Ленка окинула шатер взглядом профессионала. Он оказался просторнее, чем выглядел снаружи, но несколько перекошен. Заостряющийся потолок казался низковат для полетов, а арена – слишком мала для приличного акробатического номера. Рампа переходила в полукруглую сцену с занавесом из выцветшего красного шелка. Зрители сидели вокруг арены на раскладных стульях. В кабинках у стен стояли столы и скамейки, обитые бархатом. Над ними виднелись бледные старинные фрески – картины из цирковой жизни. Освещение оставляло желать лучшего, но Ленка различила двух пьеро, одетую в алое инспектора манежа, девочку на толстеньком пони, мальчика на трапеции.
Она почувствовала, как ее дернули за рукав:
– Начинается.
В шатре стемнело. Каллиопа хрипло завела «умпа-па, умпа-па», и луч света упал на женщину, одетую в бархатный плащ, длинный и коричневый. На голове у нее была полумаска с ушками летучей мыши, острыми и похожими на ивовые листья. Инспектор манежа. Баттина.
Она подняла руки, и плащ упал с ее запястий, будто тяжелые крылья.
– Добро пожаловать, мадам, – пропела она с русским акцентом, густым, как борщ. – Добро пожаловать, месье. Добро пожаловать… в Les Chauve-souris.
Ленка услышала писк под потолком, и внезапно воздух ожил: наполнился едва слышным, еле зримым движением. Испуганно вскрикнула какая-то женщина, а мама спрятала голову в ладонях, когда маленькие тени заметались среди огней, падая на арену. Оглушительный аккорд – и вместо летучих мышей перед ними появилась труппа в коричневых плащах и масках.
Мама сложила руки на коленях:
– Платки и люки. Хотя они быстрые.
Когда каллиопа заиграла «Гром и молнию», Баттина поднялась в воздух, скользя над рампой, с развевающимся за спиной плащом. Все затаили дыхание, даже Ленка. Ни в складках плаща, ни в отсветах «грозы» не было видно ни ремней, ни предательского блеска проволоки. Казалось, Баттина и правда летала.
Она сделала круг над зрителями и исчезла за занавесом.
– Мило, – сказала мама.
– Шшш, – откликнулся папа: – Акро-бэты[13].
Ленка хихикнула.
Парящие Соколы оказались тремя тоненькими юношами с невероятно быстрой реакцией.
Папа смотрел, как они крутят сальто, на миг застывая в воздухе, а потом прошептал Ленке на ухо:
– Они кувыркаются, как во времена твоего дедушки – очень умело, но без капли воображения.
Позади Ленки кто-то встал и направился к бару.
– Они теряют зрителей, – пробормотала мама.
Следующий номер был лучше: огромный мужчина в траченной молью медвежьей шкуре и девочка-змея в чешуйчатом костюме. Она обвивалась вокруг «медведя» так, будто в ее теле вовсе не было костей, пока он не сдернул ее, подкинув в воздух, как живой мяч.
Когда они сняли маски, Ленка увидела, что девочка примерно ее возраста, ее кожа очень бледная, а волосы – короткий боб – очень темные. Принимая аплодисменты, циркачка поклонилась зрителям без тени улыбки – рука поднята, нога чуть выдвинута вперед.
– Очень профессионально, – одобрила мама.
Следующим номером была Баттина, уже без плаща. Бархатные кошачьи ушки торчали из ее густых локонов. Она шествовала по арене, гордая, как королева, а за ней следовали семь кошек с высоко поднятыми головами и хвостами.
Ленка видела кошачьи номера раньше – в основном на Ютьюбе. Кошки остаются собой: даже отлично выдрессированные, они предпочитают бегать по сцене, кататься по полу или умываться. Звери Баттины были не такими. Они ходили по канату, прыгали сквозь обручи, балансировали на шесте и, самое удивительное, абсолютно синхронно танцевали, подбадриваемые писком и мяуканьем дрессировщицы.
– Эта женщина – ведьма! – прошептала мама.
– Шшш! – сказала Ленка.
Когда в антракте зажегся свет, папа встревоженно повернулся к ней:
– Тебе нравится?
– Лучше бы… – начала мама.
– Номер с кошками – крут. И девочка-змея – просто огонь. Можно мне колы? Я очень хочу пить.
После перерыва шоу продолжили шпагоглотательница, японка на моноцикле и канатоходец в полосатом комбинезоне до колен. Ленка сочла, что они чрезвычайно умелы, но лишены вдохновения.
Девочка-змея появилась вновь: выкатилась из-за занавеса и прошлась колесом по арене – простой трюк, ставший зрелищным из-за блестящих нетопырьих крыльев, тянущихся от лодыжек к запястьям. Остановившись в центре, циркачка встала, взялась за невидимую прежде перекладину и медленно поплыла вверх. В горле у Ленки пересохло от зависти.
В шести футах от пола трапеция остановилась. Девочка встала на перекладину и, чуть согнув колени, начала раскачиваться, будто на качелях. Ее крылья трепетали.
– Так она запутается в веревках, – мрачно пробормотала мама.
Этого не случилось. Ленка смотрела, как девочка летала: извивалась, скручиваясь в кольцо, кувыркалась, висела на локтях, шее, ступне, держалась одной рукой, будто закон тяготения отменили специально для нее. Она должна была быть невероятно сильной и дисциплинированной. Никаких походов в гости или в кино, никаких видеоигр, никакого Фейсбука – только тренировки, выступления и сон, и рутина, и уроки, и опять тренировки. Это нельзя было назвать нормальным. Мама и папа говорили, что Ленка привыкнет к нормальной жизни, когда поймет, что не сможет выступать.
Мама и папа ужасно заблуждались.
Милые мама и папа!
Когда вы прочтете это, я буду уже далеко.
Я ухожу не потому, что не люблю вас, и не потому, что считаю плохими или нечестными. Вы – лучшие родители в мире и вы сделали для меня больше, чем доктор Вайнер и больница. Вы спасли мою жизнь – делали все, чтобы я поправилась, и не заставляли чувствовать себя виноватой. Это просто восхитительно.
Дело в том, что я все равно испытываю вину. Я вижу, что моя болезнь сделала с вами. Временная работа? Розничная торговля? Посмотрите правде в глаза. Даже с папиными шутками – это не смешно. Вам нужно вернуться к полетам, и это невозможно, пока вы за мной приглядываете.
Так что я ухожу. Пожалуйста, не ищите меня. Мне восемнадцать. У меня ремиссия, я чувствую себя отлично. Я взяла немного денег на то время, пока не найду работу. Отдых – единственное, от чего я устала. Примерно через месяц я дам о себе знать. Собираюсь позвонить Радеку на мобильный, так что лучше отправляйтесь в путь.
Ленка.
P.S. Знаю, глупо говорить, чтобы вы не волновались, но, правда, не надо. Вы научили меня, как о себе позаботиться.
P.P.S. Люблю.
Ленка знала родителей. Что бы она им ни написала, они искали ее, первым делом заглянув в Cirque des Chauve-souris. Она провела пару дней, скрываясь, в основном зависая в Кливлендском Музее искусств, верно рассудив, что это последнее место на земле, где они ожидали ее встретить.
Когда в цирке началось последнее шоу, Ленка быстро обтерлась губкой в туалете музея и отправилась в центр.
