жизненно необходимо её заполнить. Пустота в душе резонировала, намекая что тоже жаждала внимания, но совершенно иного рода. Последняя мысль вновь безжалостно напомнила о том, что моему телу требовался отдых. Липкая порочная пелена постепенно отступала, чтобы оставить после себя противную слабость и подрагивающие конечности. Но в этот раз ноги подгибались уже не от волшебного возбуждения, а скорее из-за пресловутого отсутствия энергетического топлива. Как ни печально признавать, но не позаботившись вовремя о пропитании, сейчас я расплачивалась слабостью, головокружением и резко подступившей к горлу тошнотой. Муж, не замечая возникших во мне изменений, продолжал жадно шарить по телу руками, покусывая и влажно лаская шею. А мне творящееся вокруг показалось каким-то чужим, инородным, происходящим будто не со мной.
— Гера подожди. — Уперевшись в его плечи, попыталась оттолкнуть. Но мои вялые трепыхания не изменили ровным счётом ничего. Тогда пришлось повысить голос: — Гера!
Он уставился требовательным, недовольным взглядом, мысленно передавая, что лучше бы мне заткнуться.
— Гер, меня тошнит от голода. Давай в другой раз, пожалуйста.
Под его скулами моментально заиграли желваки, губы неприязненно поджались, а почерневшие глаза жгли мою душу без жалости и намёка на снисхождение. Он долго всматривался, выискивая что-то у меня во взгляде. Затем его ладони с моего тела переместились на стену по бокам от лица. А я, чего уж скрывать облегчённо выдохнула и опустила ресницы, временно скрываясь от сверлящего взора. Надеясь, что он услышал меня и не станет требовать того, что сейчас я дать не в состоянии.
— Мира, первый и последний раз тебе сходит подобное с рук. Я не потерплю, чтобы моя жена вертела задом перед мужиками, а после отказывала мне в близости. Я никогда не уподоблюсь тряпкам, которые позволяют жёнам вертеть хвостами и вытирать ноги о своих мужей. Моя женщина не будет шлюхой нигде и ни перед кем, кроме меня и моей постели.
— Гера! — я задохнулась возмущением в ответ на несправедливое обвинение.
— Мира! — он перебил, не интересуясь отговорками, — я всё сказал. Ты меня услышала. Как поведёшь себя — решать тебе. Но я напоминаю, что любые игры с твоей стороны приведут к печальным для тебя же последствиям. — После чего выдал совсем шокирующее: — И начни уже нормально есть. От тебя остались кожа да кости. Уже подержаться не за что.
Окатив напоследок мою фигуру презрительным взглядом, он ушёл наверх. А я ещё долго стояла, подпирая спиной стену, пытаясь понять откуда в любимом человеке появилось столько неприязни по отношению ко мне.
Глава 4
Заплаканная осень, как вдова
В одеждах чёрных, всё сердца туманит…
Перебирая мужнины слова,
Она рыдать не перестанет.
И будет так, пока тишайший снег
Не сжалится над скорбной и усталой…
Забвенье боли и забвенье нег —
За это жизнь отдать не мало.
А. Ахматова, 1921
Неожиданно для меня в семье воцарился холодный нейтралитет, чего раньше не случалось ни разу. Гера не лез ко мне с выполнением супружеского долга, а я старалась как можно реже мелькать у него перед глазами. Никогда бы не подумала, что моя супружеская жизнь способна превратиться в испытание. Сейчас смешно вспоминать, но выходя замуж по любви я была твёрдо уверена, что уж у меня-то с мужем непременно сбудется пресловутое «и жили они долго и счастливо». Но на деле первый серьёзный шторм, приключившийся в семейной жизни, грозил подтопить нашу лодку, оказавшуюся на поверку с дырявым днищем.
Вместе с тем я не готова вот так просто отвернуться от прежнего счастья. Кто-то, возможно, посчитает меня дурой, но я по сей день слишком сильно любила мужчину, с которым связала свою жизнь. Ведь все предыдущие совместно прожитые годы были преисполнены самых светлых чувств. Ссоры случались. Конечно, куда ж без них. Путём проб и ошибок, однако, нам удавалось находить компромисс. И не только я, но и Гера без особых затруднений шёл на уступки. Постепенно мы узнавали, что являлось более значимым друг для друга и я поступалась менее важным для себя в пользу мужа, а тот отвечал мне взаимностью. Мы договаривались, как партнёры на переговорах. И до чудовищного события, приведшего меня на больничную койку, наш план работал. Не без сбоев, но тем не менее мы могли с гордостью утверждать, что наша семейная жизнь удалась. Поэтому я до конца не оправившаяся от трагического горя, заставлявшего кровоточить собственное нутро, крошила зубную эмаль, но упёрто не шла на открытое противостояние. Заняла позицию выжидания. Ибо мне катастрофически не хватало информации.
Почему Гера так резко переменил отношение ко мне?
И пока я не получила ответа на главный вопрос, не было смысла гоняться за ветряными мельницами. «Хотя я в принципе могла бы…», — посмеялась про себя над собственной глупостью. Но сейчас у меня не хватило бы жизненных сил, чтобы сражаться на два фронта. Отложив свои внутренние переживания из-за личной беды, я сосредоточилась на мужчине, который слишком важен для меня. Был всегда и таковым останется пока я дышу.
— Привет, подруга. Извини за опоздание. — Маринка чмокнула в меня щёку, слегка приобнимая. Отстранившись, я поёжилась от резкого порыва холодного ветра, что от неё не укрылось: — Что же ты на улице стоишь? Зашла бы внутрь. Сегодня прохладно.
— Привет, Мариш. Ничего страшного. Я специально осталась снаружи. Такое чувство, что больничный запах въелся в меня напрочь. И сколько бы я не мылась, он продолжает раздражать обоняние. Поэтому предпочитаю мёрзнуть снаружи, чем греться в больнице.
— Хватит мёрзнуть, пошли скорее.
Марина поторопилась зайти в помещение, и она вряд ли бы верно оценила робость с моей стороны. После долгого лечения в данном учреждении я не торопилась возвращаться обратно. Даже если мне предстоял плановый осмотр, всё равно чувства не из приятных. Подруга выжидала в проходе, придерживая для меня дверь, и вопросительно поднимая бровь:
— Чего застряла? Сейчас заморозим всё приёмное и нам по башке надают. И правильно сделают.
Не успела оказаться внутри, как специфический запах тут же ударил мне в ноздри. Делая унылое настроение ещё более мрачным. Оставив верхнюю одежду в гардеробной, мы поднялись на третий этаж к моему лечащему врачу. Я постучала в дверь и боязливо заглянула в приоткрытую щёлочку:
— Иван Сергеевич, к вам можно?
— А, Мирослава Андреевна. Конечно, проходите, жду только вас.
Лучше бы он не говорил последнюю фразу. Я категорически не хотела, чтобы доктор ждал меня для чего бы то ни было. С трудом удержалась от гримасы неприятия. Обернулась к подруге, убедиться, что она по-прежнему рядом, и мы
