Когда я вспоминаю лишь только, что прошел несколько тысяч миль в угольной яме, не видя ни моря, ни неба, целые дни и ночи таская уголь из угольной ямы в топку в течение целых шести месяцев, на глубине восьми метров ниже уровня верхней палубы, то мне еще и сейчас становится страшно.
То было настоящее «подводное» путешествие! Я чувствовал, что меня обокрали, точно так же обокрали, как если бы я отправился смотреть в театр какую-нибудь пьесу и все представление просидел в подполе. Так продолжалось до тех пор, пока мы не прибыли в Сен-Луи. В ту пору я был уже кочегаром: как видите, меня повысили в чине.
Здесь у меня наконец появилась возможность сойти на берег, осмотреть места, необычные деревья, напоминающие собой декорации театра Порт-Сен-Мартен, но только не столь красиво расставленные.
Тут я познакомился с неграми и вознаградил себя наконец за безвыходное пребывание в топке машинного помещения. Затем меня командировали в Габон, а вскоре после моего перевода сюда эти негодные дикари сцапали вас, доктор. Так как я всегда был здоров и бодр и совершенно не подвергался местным лихорадкам даже и в этой вредной для здоровья местности, то меня откомандировали на шлюп, отправлявшийся на розыски вашей драгоценной особы, и теперь, как мне кажется, только что начинается мое кругосветное путешествие.
— Да, это прекрасно, мой друг, прекрасно! — воскликнул доктор со свойственным ему добродушным смехом. — Так теперь ты уже настоящий матрос!
Эта фраза «настоящий матрос» превыше всякой меры обрадовала Фрике. Надо знать, что значат эти слова для моряка: это похвала, не имеющая себе равной, это то почетное звание, каким гордится всякий моряк, будь он простой матрос или адмирал. Дело в том, что далеко не все моряки — настоящие матросы, как не все военные — настоящие солдаты.
Когда доктор — хирург французского флота, старый ветеран, оставивший по себе добрую память во всех уголках родного государства, вынесший двадцать эпидемий и заслуживший на своем веку бог знает сколько благодарностей в приказах и на деле, — называл кого-нибудь настоящим матросом, то счастливец был вправе этим гордиться.
Немудрено, что Фрике эти слова положительно вскружили голову.
— Спасибо вам, доктор! — воскликнул он вне себя от радости. — Я, право, очень счастлив, что вы такого лестного мнения обо мне… «Настоящий матрос»! Я постараюсь быть истинно достойным этого имени: я знаю, чего оно стоит. Мне еще надо будет основательно обучиться этому ремеслу, ведь я знаю судовые маневры так, как обезьяны знают искусство лазания по деревьям, то есть, так сказать, инстинктивно, но этого, конечно, недостаточно.
— Но, сын мой, ты был уже настоящим матросом, когда выудил из воды этого богача в шляпе, бросившегося с моста, и все твои товарищи на шлюпе признали тебя таковым, когда ты не задумался рискнуть своей жизнью ради их спасения. Ты молодчина, сын мой, это я тебе говорю, а ты мне можешь поверить, что доктор Ламперрьер знает толк в людях!
— В самом деле! — воскликнул Андре. — Ведь мы до сих пор не знали вашего имени: события с такой быстротой следовали одно за другим, что мы не успели даже познакомиться как следует!
— Ну а теперь вы знаете: перед вами — доктор медицины Ламперрьер, родом из Марселя. И где, кроме Марселя, мог бы я родиться? Я такой же типичный марселец, как Фрике — парижанин, и если его история интересна, то моя в высшей степени необычна. И я сейчас расскажу ее вам.
Но в тот момент, когда доктор собирался уже приступить к повествованию, со всех сторон разом раздались выстрелы, следовавшие с такой бешеной скоростью, что трудно было себе представить, что там происходит за стенами хижины. Крики или, вернее, завывания, отнюдь не похожие на человеческие голоса, сливались с лаем собак и ужасающими звуками музыкальных инструментов, временами заглушаемыми ружейными выстрелами.
Неужели кто-нибудь напал на осиебов? Это было маловероятно. Скорее казалось, что они предаются безумному веселью, крайне опасному для трех друзей.
— Если они так веселы, то тем хуже для нас, — сказал Фрике, — в данном случае особенно применимо выражение «веселье внушает страх»!
Между тем стрельба все усиливалась.
— А знаете ли, — заметил Андре, — наши повелители весьма не расчетливы для людей, у которых чувствуется недостаток пороха. Судя по тому, что мы слышим, они не слишком-то его экономят.
— Я решительно ничего не понимаю! — проговорил доктор.
Тем временем стало быстро светать, как это, впрочем, всегда бывает в экваториальных странах.
Ночь так быстро прошла в разговорах, что, увидев восход, наши друзья едва поверили собственным глазам.
— Только бы они не стали опять потчевать нас своей проклятой стряпней! — сказал Фрике.
— Нет! Не ранее девяти часов утра!
— Но что может означать этот шум и гам?
— Мы это сейчас узнаем; а прежде всего поспешим убрать с глаз долой нашу химическую аппаратуру. Эти дикари так хитры, что могут найти их подозрительными и поспешат испортить.
Все трое тотчас же принялись за уборку: жаровню запрятали в самый дальний угол хижины, тонущий во мраке, мнимую реторту разъединили с трубкой, а корзину с перекисью марганца поставили на высокую полку местной работы с причудливыми украшениями.
— Ну, теперь мы в полной готовности! — заявил доктор.
В тот момент, когда шум и гам, казалось, достигли своего апогея, дверь хижины раскрылась, и нашим друзьям представилось необычайное зрелище.
Рассветное солнце заливало своими лучами высокого роста мужчину, по обеим сторонам которого стояли двое туземцев; в дружественных, но вместе с тем явно почтительных позах скрывалось особое уважение к этому лицу.
Этот мужчина был также чернокожий; на нем был ослепительной белизны бурнус, особенно резко обрамлявший его черную физиономию.
Свитая из верблюжьей шерсти веревка обвивалась в пять или шесть рядов кольцами вокруг его головы, наполовину скрытой капюшоном бурнуса, белые складки которого живописно ниспадали до половины икр, оставляя открытыми ноги, обутые в высокие сафьяновые сапоги рыжего цвета.
Пальцы рук были унизаны золотыми и серебряными перстнями. Человек этот, в котором с первого же взгляда можно было узнать мусульманина, имел у себя за поясом полный арсенал; два револьвера, широкий кинжал и длинный кривой ятаган в ножнах, украшенных перламутром, кораллами и жемчугами.
Не говоря ни слова, он внимательно смотрел на трех французов, которые, со своей стороны, также молча глядели на него.
Такое безмолвное взаимосозерцание длилось минуты две. Доктор, Андре и Фрике вскоре заметили, что, несмотря на свою внушительную фигуру и атлетическое телосложение, на свои точно фарфоровые глаза и члены, как у толстокожих животных, этот человек не мог похвастать хорошим здоровьем.
