— Разденься сам! — потребовал он, и его истощенное, сухое, как пергамент, лицо с гневно сверкавшими глазами положительно могло вызвать страх и трепет, а грозный голос и густые, как кустарник, брови придавали ему еще больше внушительности.
Больной беспрекословно повиновался и спустя минуту очутился нагим, как только что родившийся ребенок. Его вид был еще более отталкивающим, чем это можно было предположить. Таково было, по крайней мере, мнение шалуна Фрике, который, взгромоздясь на шею своего нового приятеля слона, преспокойно смотрел сверху на всю эту таинственную процедуру осмотра.
Вид больного был действительно ужасен: громадные шишки величиной с кулак вздымались во многих местах, словно бугры, под его черной кожей и, казалось, были готовы лопнуть, как созревшие нарывы. Кроме того, на груди и животе кожа растрескалась и загноилась, обнаружив бесцветную ткань.
Как впоследствии утверждал Фрике, человек этот больше походил на местами порванный мешок с углем, чем на живого человека.
Докторский осмотр продолжался долго и был в высшей степени тщательным и добросовестным. Несчастный пациент, выстукиваемый, ощупываемый, поворачиваемый во все стороны, временами издавал глухое сдержанное рычание.
Очевидно было, что араб страдал: пот крупными каплями покрывал его лоб; мускулы лица конвульсивно вздрагивали, а налившиеся кровью глаза, казалось, были готовы выскочить из орбит.
Опытный практикующий врач не проронил ни слова; наконец после долгого осмотра он встал, отступил на шаг назад и внимательным взглядом окинул больного с этого расстояния. Лицо больного выражало крайнюю тревогу, но и он не молчал. Доктор как-то многозначительно кивнул головой и, сделав знак, что осмотр окончен, отошел в сторону.
Тогда больной, совершенно измученный, со стиснутыми зубами, тяжело дыша, опустился на землю.
— Хорошо, — сказал доктор, — я знаю, в чем дело.
— Хорошо! — повторил по-арабски вполголоса Андре.
По его знаку четверо абиссинцев подняли Ибрагима и в бессознательном состоянии унесли в отдельную свободную хижину.
Воины, выстроившиеся кольцом, теперь разомкнули свои ряды и разошлись в разные стороны.
В хижину к Ибрагиму вошли доктор и Андре, и вход за ними закрылся.
— Все идет как нельзя лучше, милейший Андре, — сказал врач. — Я сразу определил болезнь, но счел нужным умышленно продлить процедуру освидетельствования, чтобы придать больше значения предстоящей операции, которая также займет несколько часов.
— В самом деле? И он не рискует умереть под ножом? Его ослабленный организм выдержит столь продолжительную операцию?
— Без сомнения! Я готов поручиться, что менее чем через неделю он будет черен и блестящ, как хорошо начищенный сапог, и весел, как молодой орангутанг!
— Когда вы думаете начать операцию?
— Сразу же, как только он даст нам торжественную клятву выполнить наши требования.
Между тем Ибрагим мало-помалу приходил в себя. Андре подал ему большую тыквенную флягу с пивом из сорго, которую тот жадно осушил до дна.
Процедура торжественной клятвы заняла немного времени. Хотя работорговец был большой негодяй, но все-таки верующий мусульманин, строго соблюдавший все предписания и обряды своей религии. По его требованию старший помощник принес экземпляр Корана, вывезенный им из Каира и почитаемый этим небольшим отрядом абиссинцев из народности галласов[4] еще большей святыней, чем даже их священное знамя, украшенное полумесяцем.
Галласы в полном вооружении выстроились теперь по обе стороны хижины. Начальник стражи, правая рука Ибрагима, распростершись на земле, положил на цветной персидский ковер драгоценную святыню. Ибрагим поднялся на ноги, простер руку над Кораном и принес торжественную клятву в том, что если он совершенно вылечится от своего страшного недуга, то возвратит свободу трем французам, обеспечит их всем необходимым в дорогу и проводит до берегов Средиземного моря.
Но уговорить его переправить их во французские владения никак не удалось, вероятно, оттого, что этот торговец живым товаром, беспокоясь о сохранности своих невольников, считал более безопасным для себя направиться в колонии португальцев, единственных европейцев, смотрящих сквозь пальцы на эту возмутительную торговлю людьми.
Видя, что его никаким образом нельзя уломать изменить свой обычный маршрут, доктор и Андре вынуждены были пойти на уступку в одном этом пункте.
После принесения клятвы Ибрагим приказал своим людям относиться с величайшим почтением к трем европейцам, а в случае, если он, Ибрагим, умрет, применить к ним самые ужасные пытки.
— Ну а теперь, — произнес доктор, — наступил мой черед; тут нужен верный глаз и твердая рука.
— Но что вы думаете делать? — спросил Андре.
— Я решил приступить к операции.
— К какой?
— Это слишком долго объяснять. Вы сами поймете, когда увидите. Но, черт побери! У меня нет никаких инструментов; мне необходимо иметь хоть пинцет и ланцет, а эти дикари, когда захватили меня, первым делом поспешили отнять у меня мои инструменты. Хорошенькие ножички и иголочки чрезвычайно прельстили их!
Ибрагим во все время этого разговора не проронил ни слова; он с покорностью истинного правоверного терпеливо ждал окончания беседы белых людей, в руках которых теперь была его дальнейшая судьба.
Признав необходимым достать хоть часть нужных для операции инструментов, Андре по поручению доктора предложил Ибрагиму потребовать от осиебов возвращения доктору его медицинского набора.
Долго Андре не мог ему втолковать, чего, собственно, тому следовало приказать туземцам, но наконец Ибрагим сообразил и тотчас приказал позвать к себе вождя осиебов, то есть господина в красном английском мундире с жезлом тамбур-мажора.
На его зов привели африканского властелина, еле державшегося на ногах, так как перед тем он поглотил громадное количество привезенной абиссинцами водки, отчего поначалу ему зажгло все внутренности, а потом он окончательно одурел.
Поэтому понадобились чудеса дипломатии и новое угощение алкоголем, чтобы заставить его наконец расстаться с этими маленькими ножичками, которые так хорошо режут и колют.
Получив свои инструменты, доктор вооружился пинцетом и ланцетом, уложил больного на циновке, подложил ему под голову подушку, затем ухватил левой рукой самый большой желвак на животе и стал медленно и осторожно делать надрез, прорезая слой за слоем с удивительной осмотрительностью и проворством, тогда как Андре ватным тампоном стирал выступающую кровь. Развернув края раны, доктор обнаружил какое-то белое постороннее тело, похожее на гитарную струну. Он схватил его пальцами и стал осторожно и медленно тянуть на себя постепенным непрерывным движением.
