Она ведет их вниз, к пляжу, мимо цветущей сирени и рассказывает о недавно найденной броши. Она рассказывает о пристани, которую они собираются расширить, о том, что они мечтают купить катер к следующему лету, если все будет хорошо. Они надеются, что все будет хорошо. Банк тоже верит в проект, говорит Нина. Она показывает им зеленый металлический стол под липой, на нем стоит темно-зеленая ваза с кроваво-красной геранью. Она показывает им второй этаж и библиотеку Осхильд Бренне. Ее рассказ о библиотеке был бы еще восторженней, если бы Осхильд умерла, а библиотека была полной, если бы она не уехала так жестоко от Бренне и не сделала бы его таким несчастным и беспомощным. Правда, она слышала историю только с одной стороны, уточняет она, к тому же трудно поверить, что человек с таким литературным вкусом, как у Осхильд Бренне, может быть таким жестоким, как рассказывает ее бывший муж. Честно говоря, ее оценка литературного вкуса Осхильд Бренне необъективна, потому что он удивительно схож с ее собственным, и в этом вся соль, потому что, надо признаться, она сама может быть бездумной и импульсивной. Мораль отсюда такова, что по книгам нельзя сказать ничего о человеке. И тем не менее Осхильд Бренне не безнадежна, ее даже жаль, потому что «нечто непознанное разрывает и изнуряет ее сердце». Опять же, с другой стороны, человека с интересом к мировой литературе надо жалеть осторожно.
Она переводит дыхание. Газетчики стоят по-прежнему молча в дверях библиотеки.
Агнес зовет, шиферный столик накрыт, кофе готов.
— Кто вы по гороскопу? — спрашивает журналист.
Он не улыбается.
— Рак, — медленно отвечает она.
— А вы бы хотели родиться под другим знаком?
Они не улыбаются. От этого она теряется. Еще медленней, слегка сомневаясь, она говорит, что Водолей — очень оригинальный знак, может быть, он бы ей подошел.
Художник достает блокнот и внимательно рассматривает ее. Она рассказывает о новой стиральной машине в подвале, которая греет пол на кухне, поэтому они никогда не замерзнут, больше ей ничего в голову не приходит. Художника ничто не вдохновляет. Он не рисует. Он кивает на панаму Антонсена на крючке и просит ее надеть. Легко. Он просит ее поджать ноги на стуле и сесть по-турецки, ей нетрудно, хотя неприятно. Теперь он рисует, но каждый раз, когда он встает, чтобы принести еще кофе или пирожного и проходит мимо, он прижимает блокнот к себе, чтобы она не видела. Она немного нервничает.
Она нервничает и после их отъезда. Она говорит себе, что не о чем беспокоиться. Она вспоминает их визит, свои слова, насколько она помнит, ничего неверного или компрометирующего она не говорила. Может, ее преследует неприятное ощущение от неожиданно увиденной фотографии с ногой на злополучной стиральной машине. Да, скорее всего. И вообще, лучше подготовиться к худшему, чтобы потом приятно обрадоваться, чем радоваться заранее, а потом разочароваться, увидев обложку.
Она удивляется, когда видит обложку. Просыпается от чудесного утреннего света, в котором все предметы светятся сами по себе, изнутри. Включает кофеварку и идет босиком под каштанами к почтовому ящику по колее с мягким песком, уже тепло. Она достает газету и несет ее под мышкой к шиферному столику, садится спокойно за столик, перед ней стоит кофе и расстилается море, которое Ольга Юхансен считала таким успокаивающим.
«РАССЧИТЫВАЕТ НА РАЗРЕШЕНИЕ ПРОДАВАТЬ АЛКОГОЛЬ» — вот заголовок.
Возможно, она упомянула это вскользь. На первой странице — фотография главы местной администрации и подпись: «Шумиха в связи с лицензией на алкоголь», с указанием на разворот внутри приложения, там — еще более крупная фотография обеспокоенного главы администрации за большим столом в кабинете. У него есть комментарии по данному вопросу.
Не следует опережать решение администрации, подчеркивает он, это может привести к серьезным последствиям. Каждое дело должно рассматриваться строго, безотносительно предыдущих решений по данному заведению. Личность нового владельца должна быть внимательно рассмотрена, «образ жизни владельца» — написано в газете, и ей начинает казаться, что в ее образе жизни сомневаются. Под ее портретом, на котором она сидит, очевидно напряженная, сутулая, в узком плетеном кресле, в криво надетой на голову панаме, написано: «Так расслабляется хозяйка пансионата в своем богемном кресле».
Интервью начинается с броши, найденной в песке Агнес. Возможного владельца призывают звонить в газету, чтобы затем связаться с нашедшими брошь. Дальше коротко рассказывается о новой стиральной машине в подвале, у которой, по мнению хозяйки, есть душа, побольше написано о старой стиральной машине и о несчастном случае с едва выжившим водопроводчиком, проскальзывает намек на то, что перед происшествием он принимал алкоголь. По ходу все время даются указания на то, что Нина говорит «нервно», «суетливо», «безостановочно», и особенно подчеркивается, что она хотела бы быть Водолеем, а не Раком. Водолеи — умны и сдержанны, в то время как Раки импульсивны и бездумны. Также много написано про библиотеку Осхильд Бренне и не меньше о смущении сантехника Бренне, его печали и огорчении в связи с разрывом.
Читая, Нина начинает злиться, но внутренний голос успокаивает: Бренне наверняка этого не прочтет, учитывая его неподвижность и отсутствие жены, которая могла бы принести субботний номер газеты. К тому же, напоминает она сама себе, у него в распоряжении много интересных книг, и шансы, что он забеспокоится по поводу столь недолговечного газетного материала, тем более такого тупого и поверхностного, приближены к нулю.
Она так много раз повторяет это себе, читая интервью и после, очищая последний дальний угол пляжа от камней, — она грузит их в тележку на колесиках и везет за дом, где планирует выстроить стену вдоль границ участка, — что в конце концов успокаивается. Газету она пихает глубоко в мусорный ящик, его вывезут в понедельник. Песок прибран, она свободно ходит по лужайке, выкапывает темные, постоянно попадающие под ноги камни из земли, где они пролежали столетиями, носит, и возит, и строит, пока время движется к воскресенью, когда все субботние газеты уже устаревают и умирают. Кто-то звонит, она снимает трубку рукой в негнущихся грязных рабочих перчатках, говорит «алло», а потом узнает номер Бренне, содрогается, отбрасывает от себя телефон в кусты и бежит прочь.
В ту же секунду над морем начинает собираться непогода. Собаки воют, чайки кричат, небо тяжелеет от влаги. Она вбегает в густой прохладный лес без тропинок и бежит, пока не добегает до опушки. Земля темная от мха, упавших веток и прошлогодней листвы, похожей на позолоченные кусочки газетной бумаги. Она садится на камень, напоминающий островок в море мха, и прячет лицо в руках. Пряный запах распространяется от весенней почвы. Сквозь пальцы она видит, как новая трава пробивается наружу своими острыми стебельками. Почки разбухают на ветках кустов и вот-вот выпрыгнут с громким воплем. Она закрывает глаза и втягивает воздух, целую пригоршню, каплю влажного вечера. Снова открыв глаза, она видит, что темная лесная земля усыпана ветреницами. Они светятся между деревьев, и вдруг ей приходит в голову, что она сама разбросала их здесь, чтобы украсить печальную темноту.
Она выходит из леса, идет через парковку. Теплые капли дождя падают с неба. Агнес и Ада лезут в кусты за ее телефоном и застревают надолго. В недоступных для других местах дети находят свои лисьи норы и неожиданные пещеры, где можно прожить в тяжелые времена. Редкие капли, доходящие до них, прожигают дыры в травяном занавесе и освещают маленькое пространство.
Когда она одна, когда Агнес нет в доме, а она стоит на кухне и готовит дочери еду, она чувствует, что любит ее и желает ей всего самого лучшего. Медленно и обстоятельно, чтобы растянуть время, она режет зеленый лук и рыбу. Важно не споткнуться, не упасть с каната, не дать вывести себя из равновесия, в решающий миг надо смотреть вперед. Помнить о перспективе, о том, что ветреницы существуют.
— Ада! — зовет отец Ады.
Низкий голос раздается глухим вечерним эхом:
— Ада!
Нина подходит к окну и видит его наверху у поворота, он поднес руки ко рту.
— Ада! — кричит он в третий раз.
Девочки выходят из кустов. Ада бежит вверх к повороту, Агнес стоит и смотрит на нее, как она берет отца за руку и скрывается за углом, потом поворачивается и медленно спускается, заходит на кухню, от нее кисло пахнет волосами и землей, и собирается что-то сказать.
— Мама?
Не сейчас, Агнес. Ветреницы растут, Агнес. Нужно только различить их среди прочего на лесной почве и смотреть вперед, Агнес, а не назад. Не спотыкаться на том, на что нет ответа и что нельзя изменить. История начинается сейчас, Агнес, мы не в пятом, а в первом действии.
