«Любили кружева в семнадцатом веке!» — подумала Ника.
Клим оглядел ее в новой одежде и заметил, что она вполне «смотрится».
Ящик подняли на палубу и поместили в трюм. Когда его двигали, поднимали, опускали в люк, Клим приглядывался с некоторым опасением, как бы ящик не вернулся без них в двадцатое столетие, — что бы тогда они стали здесь делать с Никой, Клим даже это боялся и представить. Ван Клумпфу он объяснил, что в ящике находится лечебное кресло, которое он везет своему отцу, больному подагрой. Что такое подагра, капитан знал очень хорошо, а в лечебные свойства кресла поверил без лишних сомнений, в те времена даже образованные люди прочно верили в алхимию, в философский камень и прочие чудеса.
«Аркебуза» шла на Кубу, капитан рассчитывал прибыть в гавань Гуантанамо к вечеру, но ветер стих, паруса бессильно обвисли на реях. Используя вынужденную задержку, капитан решил устроить обед в честь спасенных англичан. Мешая английские и голландские слова, он втолковывал Климу, что голландцы и англичане волей божьей сейчас союзники и, хотя не очень дружат, но плохой мир все же лучше доброй ссоры, он — мирный торговец и готов выпить за здоровье любого короля, который в своей политике придерживается этой умной поговорки.
Слушая Ван Клумпфа и припоминая историю средних веков, Клим попробовал сообразить, в какой год они попали. Он решил, что выяснит дату без всяких вопросов из беседы за столом.
Ника, сославшись на вполне оправданное утомление после ночных переживаний, отказалась от участия в застолье. Клим решил идти один. Ника вернула ему рубашку, а капитан предложил камзол из своего гардероба. Камзолы капитана были свободны Климу в талии, однако узковаты в плечах, поэтому ему подыскали свежую матросскую куртку, достаточно просторную, Клим повязал шею цветным платком, решив, что это вполне заменит отсутствующую верхнюю пуговицу на рубашке.
Ника сказала, что ему не хватает еще черной повязки на глазу.
— Буду походить на адмирала Нельсона?
— Вообще-то, я имела в виду пирата Билли Бонса, впрочем, тебе, историку, виднее. Клим, ты там недолго? Одной мне что-то здесь не по себе. Куда ты положил шпагу?
— Вот она, на кровати. Чего ты боишься?
— Не то, чтобы боюсь… Только все же возвращайся побыстрее.
Оставшись одна, Ника присела на лежанку и оглядела маленькую каютку.
У изогнутого борта, под квадратным окном — на таком же месте, как у дона Мигеля, — был прикреплен стол, на нем, в специальном ограждении, находился красивый глиняный кувшин — Ника заглянула в него, там была вода. Возле стола — табурет, в углу — высокий сундучок, красиво окованный медными начищенными полосками.
Крепко пахло трубочным табаком.
Ника с подозрением пригляделась к потертому покрывалу на лежанке.
«Поди, еще и блохи есть?» — подумала она. «Ну и черт с ними…»
Она отодвинула шпагу, прилегла, закинув руки за голову. Полежала некоторое время, прислушиваясь к обрывкам разговоров на незнакомом языке, доносившихся с палубы через открытое окно. И незаметно для себя задремала.
Проснулась от стука, по палубе катили что-то тяжелое — похоже, бочку.
Клима все еще не было. «Вот распировался там!»
Она встала с лежанки, прошлась по каюте, выглянула в окно. Красное солнце висело над горизонтом, тускло просвечивая сквозь наползавшую мутную пелену.
«Фу ты, пропасть! И здесь туман…»
От нечего делать, Ника взяла с лежанки шпагу, стала в позицию. Сделала длинный выпад для прямой атаки и только собиралась ударить в дверь, как она открылась и на пороге появился Клим.
— Ой-ой! — сказал он.
— Дьявольщина! — вырвалось у Ники, и она почему-то уже не удивилась, хотя раньше никогда не употребляла этого слова. — Чуть не проткнула тебе живот.
Клим прошел в угол, удобно расположился там на сундучке. Кивнул на шпагу:
— Упражняешься, значит. Надеешься попасть в Гавану на финал?
— А чем это от тебя несет?
— Ром, добрый ямайский ром!
— Я его жду, жду. А он, видите ли: «добрый ямайский ром».
— Выпил стаканчик, неудобно было отказаться, пили за нашего короля.
— Какого — нашего?
— Английского, разумеется. Его высочество Вильгельма Оранского.
— Не помню такого.
— Ничего не потеряла. Неважный был король.
— Тем более нечего было за него пить.
— Зато я примерно узнал время, где мы находимся. Из истории известно, что Вильгельм Оранский захватил английский престол…
— На это у него все же ума хватило?
— Так все короли старались прибрать к рукам то, что плохо лежит. Захватил престол в 1688 году… наша «Аркебуза» идет из Порт-Ройяла, вышла из него два дня назад, он был еще цел. Погибнет Порт-Ройял в 1692 году. Следовательно, мы находимся где-то между 88 и 92 годами семнадцатого столетия.
— Ничего себе. Только, знаешь, как-то плохо верится…
Ника подняла шпагу, ткнула ее в пол. Опустила руку, шпага упруго качнулась из стороны в сторону. Клим посмотрел на рукоятку шпаги задумчиво.
— Да, — сказал он. — Поверить трудновато, конечно…
— А может, ничего этого нет, Клим. Просто плывем мы в своем ящике по морю… И грезим, как во сне.
Клим толкнул рукоятку шпаги пальцем, некоторое время следил, как она покачивается. Потом взглянул на Нику, кивнул одобрительно.
— Знаешь, такая мысль мне тоже приходила, но не было времени продумать все, как следует. Сейчас я это попробую сделать. В смысле гипотезы, разумеется.
— Давай хоть гипотезу.
— С позиции привычных понятий допустить, что мы на самом деле, то есть физически, переместились в прошлое, — трудно. С физикой как-то не увязывается. Я тоже думаю, что мы с тобой плывем в кресле по Карибскому морю и грезим, как ты сказала. Ощущаем себя в семнадцатом веке. Переместились не мы, а наше воображение.
— Это как?
— Примем за основу то, что дон Мигель рассказывал мне про своего брата, — он был талантливым физиком, как Хевисайд, и до многого сумел додуматься. Скажем, он утверждал: все, что происходит в нашем мире, не исчезает бесследно. По его теории: «свершившееся — существует!» — можно представить себе еще мир, в котором события происходят те же, что и у нас, но отстают от наших по времени. Рассуждая так, брат дона Мигеля не одинок, — свойства времени и пространства нам не ясны до сих пор. Йоги, скажем, тоже толкуют о многомерности миров, но их рассуждения относят к области теософии, а теософию современная физика обходит стороной. Но брат дона Мигеля пошел дальше рассуждений. Зная, что мышление человека — это движение электронов, следовательно — волновой процесс… я рассуждаю предположительно, понимаешь, я же не физик.
