Читаем без скачивания Ломоносов в русской культуре - Дмитрий Ивинский

Необозримость научных интересов Ломоносова сочетается с готовностью учиться у великих предшественников (ср.: «Невтонов ученик» [Вяземский, 3, 159]) и с сильно выраженной самостоятельностью мышления: «Многосторонность мышления и познаний является характерною, отличительною чертою гения, когда она бывает отмечена творчеством, которое выражается в открытии новых истин или обобщающих законов, новых методов или путей познания, новых форм. Такою именно творческою силою определяется и гениальность Ломоносова: чего бы ни касались многочисленные и разнообразные труды его, все они отмечены либо новизною и самобытною свежестью мысли, либо новизною и оригинальностью постановки вопроса, которая, как известно, в науке бывает нередко важнее ответа, либо указанием новых методов и приемов изучения предмета» (Князев 1915, 17—18). Ср.: «При этом Ломоносов обнаружил исключительную самостоятельность мысли. Он не хотел быть простым подражателем или последователем какого-либо зарубежного, хотя бы и „славного философа“. Ломоносов гневно протестовал против возможного зачисления его в качестве последователя того или иного признанного авторитета» (Спасский 1950, 9).

Он ученый, опередивший время: «В общем Ломоносов является одним их самых выдающихся русских химиков, более чем на столетие опередившим свое время. Полученное им всестороннее научное образование, в основании которого лежала математическая философия, позволяло ему успешно разрабатывать те основные вопросы, затрагивавшие одновременно физику, химию и математику, в которых проявилась вся проницательность его взглядов и богатство смелых и новых для того времени мыслей. Можно только глубоко сожалеть, что он сравнительно рано оставил эти попытки объединения химии с физикой и математикой и, в своем стремлении принести посильную пользу русскому народу, обратил свое внимание на другие области» (Меншуткин 1911, 73). Ср.: «Оказалось, что наш Ломоносов превосходил силою своего проникновенного разумения не только ученых иностранцев, разрабатывавших науку в Петербургской академии, но и многих современных ему светил Запада. Оказалось, что он предвосхитил многие положения и выводы, которые составляют научное откровение нашего времени, его славу и гордость. Оказалось, что по своему общему научному мировоззрения Михаил Васильевич Ломоносов стоял едва ли не ближе к нашему, чем к своему времени» (Празднование 1912, 5—6); ср. еще из советского ломоносовского текста: «Ломоносов был величайшим новатором в науке. Он высоко поднял знамя материалистического учения о природе, заложил прочные демократические традиции русской науки. Только советские люди с гордостью раскрыли и продолжают раскрывать все величие и многообразие глубокого и разностороннего новаторства Ломоносова, установили его неоспоримый приоритет в открытии важнейших законов природы, осознали все значение его исторических заслуг в развитии самых различных отраслей русской промышленности, экономики, техники, науки и культуры» (Морозов 1961, 8—9).

Он дал образец критического отношения к научному наследию: «При решении проблем организации научных исследований и просвещения М. В. Ломоносов использовал наиболее перспективные подходы, которые существовали в мире, а потом отбирал среди них самые эффективные» (Николаев 2011, 1200).

Он гений, русский и всемирный: «Круг действий Ломоносова был так обширен, что трудно понять, как у одного человека достало сил душевных и физических для выполнения всего того, что делал и сделал Ломоносов – но зато он был гений!» (Фурман 1893, 111); ср.: «Но если русские ученые академики не догадались, что в могилу сошел всемирный гений, открывший наиболее важные законы естествознания, то широкие круги русского общества чтили в нем творца русского литературного языка» (Галанин 1916, 10).

С гениальностью Ломоносова ассоциировалась сложность его мироощущения, в котором органически сосуществовали рационализм и сакрализация природы: «Для Ломоносова были священны права природы. Все, что уклоняется от них, по мнению его, несообразно с волею Божиею, хотя бы и было утверждено обычаем. <…> За свой рационализм Ломоносову приводилось вести ожесточенную борьбу „c полком свирепых невежд <…> “, „с суеверами, боящимися вникать в таинства природы“, „с ссорщиками, производящими вражду между Божией дщерию натурою и невестою Христовою церковью“» (Ломоносовский сборник 1911, 27).

Другой аспект его гениальности – постоянное стремление к постижению тайны мироустройства, ср.: «Научное мышление Ломоносова характеризуется двумя главными чертами: широтой философского захвата и строгим реализмом. / Каков был Ломоносов в своей личной жизни и практической деятельности, таким был и в сфере научного мышления. Его творческий почин, крепкая настойчивость и независимость проявились в той смелости и самостоятельности, с какими он ставил и решал проблемы науки. Ломоносов брался за самые трудные задачи современной ему науки, составлял грандиозные планы научных исследований. Дерзкий, он не боялся никакой глубины. Темная пропасть неведомого притягивала его к себе и привлекала больше, чем ровный, хорошо освещенный путь» (Празднование 1912, 136).

Но гениальность Ломоносова не смогла реализовать себя в полной мере и тем самым обусловила его драму, которая некоторым фатальным образом предварила непреходящую драму русской науки: «Общественная деятельность Ломоносова как реформатора всей культурной жизни страны и ее языка, принесла свой плод и с глубокой благодарностью будет вспоминаться потомками. Иная судьба была суждена его ученой деятельности, для которой он прошел тяжелый путь от рыбачьего баркаса до кафедры академии наук: она не дала даже ничтожной доли тех результатов, которых естественно было от нее ждать, – она стала лишь прообразом трагической судьбы ученого в России. / Все современники, знавшие Ломоносова, <…> ожидали от этого самородка совершенно исключительных научных исследований <…>, – но судьба поставила Ломоносова в те чисто русские условия деятельности, при которых никакой талант ученого не мог ему помочь <…>. Если ограничиться только названием «ученая служба», то непродуктивность ученой деятельности Ломоносова останется навсегда непонятной, но она не потребует дальнейших объяснений, если только перечислить его служебные обязанности, а именно: аккуратное посещение академических заседаний, писание многочисленных рапортов в канцелярию <…>, обучение и экзамены студентов по химии, физике, истории, пиитике и риторике, техно-химические анализы, переводы, цензура и корректура книг, печатаемых в академической типографии, сочинение од и трагедий, <…> разработка <…> планов иллюминаций <…> и т. д. Для выполнения всех этих обязанностей никаких талантов не требуется <…>» (Лебедев 2011, 1185). Ср.: «Самое печальное в судьбе Ломоносова было то, что он мог уделить своим экспериментальным работам лишь небольшую долю своей энергии и времени. Но при своей большой эрудиции и исключительной фантазии он не имел возможности подвергать все высказываемые им гипотезы экспериментальной проверке» (Капица 1965, 165); одна из частных иллюстраций к этой ситуации: «гениально намеченные Ломоносовым химические опыты могли бы привести его почти за 30 лет до Лавуазье к открытию кислорода и его роли в окислении и горении», но «низкий уровень тогдашней вакуумной техники помешал ему» (Дорфман 1961, 192).

Иной, не менее болезненный, аспект этой драмы ученого заключался в том, что его идеи остались неизвестны почти всем за границей и многим в России, и он фактически выпал из пространства науки; одно из объяснений этого печального обстоятельства: «Мне думается, что объяснение надо искать в тех условиях, в которых наука развивается в стране. Недостаточно ученому сделать научное открытие, чтобы оно оказало влияние на развитие мировой культуры, – нужно, чтобы в стране существовали определенные условия и существовала нужная связь с научной общественностью за границей. <…> Трагедия изоляции от мировой науки работ Ломоносова <…> и других наших ученых-одиночек и состояла только в том, что они не могли включиться в коллективную работу ученых за границей, так как они не имели возможности путешествовать за границу. Это и есть ответ на поставленный нами вопрос – о причине отсутствия влияния их работ на мировую науку. / Теперь нам остается еще остановиться на вопросе, почему у нас в стране научная работа Ломоносова так долго не получала признания. Совершенно ясно, что для признания ученого необходимо, чтобы окружающее его общество было на таком уровне, чтобы оно могло понимать и оценивать его работу по существу. Ни административно-чиновничий аппарат, ни вельможи, окружавшие Ломоносова, конечно, не могли понять значение его научных работ, и поэтому признание его работ по физике и химии только тогда стало возможным, когда у нас в стране появилась своя научная общественность. <…> / Хорошо известно, что для успешного развития любой творческой работы необходима связь с обществом. Писатель, актер, музыкант, художник полноценно творит и развивает свой талант, только если он связан с общественностью. Творчество ученого тоже не может успешно развиваться вне коллектива. Больше того, как уровень искусства в стране определяется вкусами и культурой общества, так и уровень науки определяется степенью развития научной общественности. Трагедия Ломоносова усугублялась еще тем, что, как я уже говорил, у нас в стран не было тогда своей научной общественности. Отсутствие здорового критического коллектива затрудняло Ломоносову возможность видеть, где он шел в своих исканиях правильным путем и где ошибался. / Поэтому Ломоносов не мог проявить полную силу своего гения. Он болезненно переживал отсутствие понимания и признания своих работ у себя в стране, так же как и за рубежом. Он не получал того полного счастья от своего творчества, на которое он имел право по силе своего гения.» (Капица 1965, 166—168; не комментируем специально актуальные для самого Капицы темы этого фрагмента: слишком очевидно, что статья о Ломоносове была для него поводом для «эзоповского» обсуждения ситуации в науке советского и, видимо, в особенности послесталинского, периода).