Вельможа хмурился и всеми гримасами мясистого лица выражал неудовольствие при упоминании оборотников, а при последних словах кивнул и сказал жирным голосом:
— С церковью можно поладить. По возвращении герои покаются, примут положенную епитимью. Ну, можно попоститься пару дней… Я пожертвую на Святую Церковь двадцать кругов воска, десять кусков парчи. Словом, договоримся.
— Надеюсь, — проронил Шарлегайл сухо. Он обратился ко мне: — Дик, ты будешь сопровождать сэра Гендельсона. Сэр Гендельсон — это тот рыцарь, что отправится в Кернель.
Вельможа морщился.
— Ваше высочество… Что там делать… этому человеку? Мой брат справится один.
— Знаю, — ответил Шарлегайл. — Но я король вот уже сорок лет. У правителей вырабатывается чутье. Я просто чую этот мир, иногда даже вижу те незримые нити, что приводят в движение народы, двигают тучами, посылают гадов бросаться с обрыва в море… Я чую, что будет лучше, если благородный Гендельсон будет не один…
Вельможа развел руками, но всем видом показывал, что людям из его рода любые моря по колено, а этот выскочка Ричард лишь примазывается к славе его благородного кузена.
Я спросил тихо:
— Ваше высочество… когда отправляться?
— Завтра, — ответил король. Печать старости, что сквозила в каждом движении, сейчас прозвучала в словах. — Завтра с утра… То есть сегодня. Сейчас.
Я с ужасом посмотрел в окно на восток. Там у самого горизонта начала светлеть полоска.
Обратно я не шел, а бежал, летел. Город спал, не проснулись даже булочники, я несся вдоль темных стен, только однажды впереди блеснул слабый огонек, осветилось окно. В щели между ставнями мелькнула тень, донесся тонкий плач младенца.
Дом под черепицей тоже спит, все окна черные. Даже на втором этаже ставни закрыли окна наглухо, как и на третьем, последнем, где уже обходятся без ставней… Я перебрался через забор, высокий, толстый, на цыпочках побежал по саду, обогнул дом с тыла.
Кусты и деревья закрывают обзор, наконец я рискнул выбраться из зарослей роз. Сердце застучало чаще. Из открытого окна на третьем этаже льется приглушенный медовый свет, словно там догорает толстая свеча с красящими добавками. Мелькнул силуэт, я задержал дыхание, во мне все молится, трепещет, и — господь услышал мой безмолвный воплик — мимо окна прошла она, уже в ночной сорочке, но все еще никак не может заснуть… она тоже строит планы, помнит, волнуется…
Пальцы мои безуспешно шарила по земле. Песок, белый холодный песок, а если и попадаются под кустами сучки и веточки, то чересчур легкие. Мелькнула мысль бросить молот, но как приспособиться так, чтобы не испугать ее… так и не пришло в голову, даже не приползло.
Наконец выковырял втоптанный в землю камешек. Очистил от грязи, долго прицеливался, а когда замахнулся и швырнул, сразу понял, что надо брать ниже, ночью глазомер не тот. Камешек ушел на крышу, и, хотя там черепица, он исчез, будто в вязком болоте.
После долгих поисков в темноте нащупал еще один — великоват, разломил, постарался успокоиться. Первый камень ударился в стену рядом с окном. Второй, сердце затрепыхалось, как курица в ладони мясника, влетел в комнату.
И снова ничего не происходило. Я ощутил отчаяние. Какого черта, там же наверняка ковры в ладонь толщиной, там масса подушечек на полу, маленьких таких, их носят даже с собой, чтобы не садиться на холодные каменные скамьи…
Я снова шарил, сцепил зубы, измазался, исколол ладони, сам искололся о колючие ветви, набрал камней уже две пригоршни, приподнялся… Между деревьями в мою сторону неслышно скользила женская фигура. Узкий луч прорвался сквозь тучи и кроны, она вспыхнула в этом луче и дальше бежала, налитая светом, светящаяся изнутри чистым неземным огнем.
Мои пальцы расцепились, камни посыпались на землю. Лавиния в ночной сорочке, золотые волосы свободно падают на плечи. Я увидел золотой обруч, что прижимает ее волосы ко лбу. Сорочка на груди распахнута, а ступни ее, маленькие и нежные, ступают по этой грубой колючей земле.
Она увидела наконец меня, бросилась навстречу. Я ухватил в объятия дорогое нежное тело, прижал к груди. Ее ноги оторвались от земли. Глаза ее, по-детски чистые, были широко распахнуты. В них блестели слезы. Пунцовые губы вздулись.
— О, сэр Ричард, — выдохнула она. Страх и надежда боролись на ее лице, в глазах вспыхивали и быстро гасли золотые искры. — Сэр Ричард… У меня было такое счастье… а потом нахлынуло тяжелое предчувствие. Неужели… что-то стряслось?
— Король посылает меня в Кернель, — сказал я тяжело.
Она испуганно вскрикнула:
— Кернель?
— Да…
— Но это же… Это же где-то в южных землях!
Чистые глаза сразу наполнились слезами. Я привлек ее к себе, поднял голову за подбородок, нежно поцеловал в глаза, выпив слезы.
— Это недолго… Король сказал, что обернемся за сутки.
Она прошептала сразу распухшими от горя и слез губами:
— Но как это можно?
— Можно, — ответил я тихо.
Она сказала еще тише:
— Но почему ты?
— Не знаю, — ответил я честно. — Похоже, что только я что-то могу сделать лучше других. Лавиния, я вернусь быстро!.. И сразу же пойду к королю. И к королеве. Я им расскажу все…
Она ахнула, прижала ладонь к губам. Глаза ее со страхом и надеждой смотрели в мое грозное лицо. За королевой должок, мелькнуло в моем черепе. Да и король на меня рассчитывает, он не должен сопротивляться. Правда, церковь будет категорически против, церковный брак свят, нерушим…
— Я боюсь, — прошептала она. — Не делаем ли мы дурно?
— Нет, — ответил я.
В ее чистых глазах блестели слезы.
— Но я клялась перед алтарем быть мужу верной… Не оставлять его ни в богатстве, ни в бедности, ни в здравии, ни в болезни…
Я нежно поцеловал ее щеки, глаза.
— Я люблю тебя, Лавиния. И бог тебя любит, он тобой любуется, он никогда не захочет тебя огорчить или сделать тебе больно. Все, что мы делаем, — угодно богу. Бог на нашей стороне! Вот увидишь.
— Я так боюсь… за нас, Ричард!
— Все будет правильно, — сказал я горячо. — Бог с нами. Вот увидишь — он с нами. А люди… люди могут ошибаться. Как и законы, что придумали люди, они — временные. Сегодня одни, завтра другие. А те законы, что установил бог, — вечные. Мы с тобой живем по божьим законам.
Мелькнула мысль, что отец Дитрих, великий инквизитор, тоже будет на моей стороне. На нашей. Хотя я формально нарушаю церковные каноны, но всегда есть исключения… И хотя это звучит подленько, вроде бы мощу лазейку, мол, для всех низзя, а мне, замечательному, по блату можно, но ведь действительно существует мораль для простолюдинов… назовем ее мораль простого человека, электората, и мораль господ, как их называл Ницше. Как всем нельзя уйти в рыцари, кто же тогда будет пахать и сеять, как всем нельзя в монахи — род людской пресечется, так для всех нельзя распустить строгие вожжи нравственности — рухнет общество…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
