— Я тебя люблю, — сказал я твердо.
Она крепко-крепко прижалась к моей груди.
— Это я тебя люблю, Ричард. Я умру без тебя. Мне уже плохо и страшно только при мысли, что ты покинешь Зорр хоть на день!
— Я вернусь, — ответил я — почудилось, что уже когда-то говорил. — Я вернусь, Лавиния!
Она слегка отстранилась, чтобы мои руки приподняли ее ночную рубашку. Ее чистое нежное тело было целомудренным и трепетным. Я обнял ее, как изгнанный Тристан обнимал Изольду, жену короля Марка, как обнимал ее человек, обреченный тайком урывать любовь, которая на самом деле принадлежала ему по праву.
Глава 5
Алая заря охватила полнеба, из-за края городской стены показался край сверкающего диска. Меня пошатывало, я шел с блаженной улыбкой идиота. Душа порхала, взмывала, я взмывал с нею.
До моего дома рукой подать, мимо как раз проплывала каменная громада костела. Я сделал шаг в сторону, плечо ударило в тяжелые створки. Навстречу потекли струйки ладана, а когда я вступил под высокие строгие своды, запахи словно бы рассеялись. В окна с цветными стеклами проникли первые лучи утреннего солнца.
Я медленно пошел по широкому проходу. Луч света наискось высветил широкий квадрат впереди. Остальной зал казался темнее, таинственнее. Далеко впереди, у алтаря, спиной ко мне стоял на коленях человек в черном плаще. Капюшон был надвинут низко на глаза.
Молился он молча, я подошел и опустился на колени рядом. Он явно слышал еще издали звон моих рыцарских шпор, но не шелохнул бровью даже тогда, когда я оказался бок о бок. Я уловил, что он закончил молитву, лишь когда услышал вздох, а его напряженная фигура заметно расслабилась. Я кашлянул, но он оставался в том же коленопреклоненном положении, головы не повернул, лишь сказал коротко:
— Я слушаю вас, сэр Ричард.
— Отец Дитрих, — произнес я, — душа моя уязвлена стала… Мне утром… уже сегодня!.. в далекий поход, хоть его и обещают сделать кратким, но я в страхе и растерянности…
Он проговорил, все еще не поворачивая головы:
— У тебя сильные руки, сэр Ричард. Ты крепко держишь меч, тебе повинуется молот древних людей, живших до потопа. Что еще?
Я помедлил, поколебался, сказал, решившись, как будто бросился с вышки в темную воду:
— У меня был гость.
Некоторое время он молчал, только кожа натянулась на скулах сильнее да выступили желваки. Глаза неотрывно смотрели в одну точку.
— И ты… пришел с этим сюда? В Святую Церковь?
— А куда мне еще идти? — возразил я. Он помолчал снова, сказал со вздохом:
— Прости, ты прав. В чем был соблазн Врага?
— Не знаю, — ответил я честно.
— Как это… не знаешь? Что он предлагал? Что сулил? Победы в турнирах? Власть над Зорром? Корону Срединных Королевств?.. Вечную молодость?
Я покачал головой.
— Отец Дитрих, меня на такую мелкую рыбу не поймаешь. Он это знает, даже не предлагал такой дури. По-моему, ему просто интересно со мной общаться.
Он отшатнулся, даже попытался отодвинуться от меня, елозя коленями по холодным каменным плитам. На лице были страх и отвращение.
— Общаться?.. — выкрикнул он и заговорил быстро, торопливо, слова слетали с губ, будто он выстреливал ими: — Не верь, не верь Врагу… У Врага нет ни друзей, ни приятелей! Есть только слуги. Но даже слуг нельзя назвать верными, ибо служат не по совести, а по выгоде! А такие слуги предадут при первой же возможности… Это уловка, сэр Ричард. Ты прав, прости меня!.. Враг любого из нас ловит на то, чего тому жаждется. И умеет этим пользоваться как никто другой.
Я поник головой, не мне тягаться с дьяволом, проще новичку в шахматах побить гроссмейстера, а дьявол даже не гроссмейстер, он — абсолютный чемпион, никто лучше его не просчитывает ходы.
— Это моя вина, — сказал я горько. — Моя гордыня, моя спесь!.. Каждый человечек стремится ощутить свою важность… Говорят, такова природа человека. Или, по крайней мере, природа мужчины… Как я хотел, чтобы я что-то да значил в мире! Чтобы меня замечали, со мной считались!.. И вот теперь я оказался… ну очень важным… Мое появление может изменить здешние события, хотя я еще не понимаю как… Меня призвал дьявол, теперь уже не сомневаюсь, но что-то я не хочу играть по его правилам!
— Похвально, сын мой…
— Но, играя по своим, не играю ли я на самом деле по его правилам?
— Почему ты так решил, сын мой?
— Потому что именно он дает свободу! Свободу мысли, свободу чувств, свободу… свободу от всего!
Инквизитор помрачнел, сгорбился еще сильнее.
— Да, — проговорил он с трудом, — вот потому с дьяволом так трудно спорить. И состязаться. Даже самые стойкие из нас немножко… на стороне дьявола.
Я ахнул:
— Святой отче! Как можно?
Он опустил глаза.
— Можно, — ответил он хриплым голосом. — Подумай и увидишь, что это еще как можно.
Я встал, поклонился:
— Спасибо, отец Дитрих. Я постараюсь держаться. Не знаю, что получится, но… постараюсь.
Он тоже встал, лицо его было бледное, изнуренное, глаза запали в темные пещеры. Наши взгляды встретились, он сказал хриплым голосом:
— И еще одно… на прощание.
Я остановился.
— Да?
— Ты честен, но ты чересчур иной… Рядом с тобой всегда ходит беда. Сейчас я могу сказать только, что… берегись соблазнов! Я вижу… слишком часто в твоих видениях возникает женское лицо. У нее карие глаза, а высокие брови почти срослись на переносице…
— Довольно! — вскрикнул я в страхе. Жар опалил мое лицо. — Ни слова больше!.. Довольно я слушал… ненужных слов.
Он с печалью смотрел мне вслед — я чувствовал, а я почти бежал к выходу. Широкие ряды деревянных лавок со спинками мелькали, как шпалы, будто я бежал по тропке между двумя железнодорожными путями.
Дверь в предбанник я захлопнул за собой, похоже, чересчур сильно. Но движение воздуха заставило качнуться в сторону. Я прыгнул наискось, мои пальцы захватили ткань на горячем твердом плече. В глаза блеснуло железом. Отшатнулся, другой рукой в полутьме перехватил кисть, сжал с такой яростью, что хрустнули кости. Но неизвестный яростно брыкался, ударил головой. Страшась, что выхватит нож другой рукой, я сдавил его голову, рванул с силой, а когда разжал руки, тело рухнуло на пол, как вязанка дров.
В бледном свете свечи лицо убитого показалось незнакомым. Я дышал тяжело, сердце колотилось бешено. Я чувствовал страшное напряжение мышц, не успевших излить ярость в схватке. На поясе убитого, ножны для ножа только одни, однако нож я поднял с пола длинный и острый, как бритва.
Я настолько ярко представил себе, как это лезвие входит по самую рукоять в живот, что меня согнуло от резкого приступа короткой острой боли. Толкнул дверь и вывалился в яркий день, залитый утренним солнцем. Тело трясется, на лбу испарина, я чувствовал, что из костела вышел еще более поколебленный, чем когда туда вошел. Душа моя, что уязвлена стала, теперь вообще превратилась в прижженную раскаленным железом рану. Кто и зачем организовал такое нелепое покушение?.. Неужели так быстро все понял и принял меры муж Лавинии?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
