Одной из целей пребывания Уоллеса на Папуа было изучение развития и видов семейства райских птиц. И за годы странствий по этим островам он полностью изучил их фауну. В примечаниях к книге Уоллеса говорится, что папуасы, обитающие в краю райских птичек, — убежденные каннибалы. Представьте себе жизнь в течение ряда лет с такими соседями или близко от них! Пусть молодой человек прочитает эти книги. Они лишь укрепят его ум и душу…
Ну, а теперь нас ожидает заключительный seance.[12] И в этот последний раз, мой терпеливый друг, я прошу вас поудобнее устроиться на моем старом зеленом диванчике, взглянуть на дубовые шкафы с книгами и слушать меня самым внимательным образом, пока я буду рассуждать относительно их содержания. Последний раз! И все же, окинув взглядом ряды книг, я увидел, что не назвал еще одну книгу из тех десяти, перед которыми у меня долг благодарности, а также не высказал и единой из того множества мыслей, которые возникают у меня в голове, когда я смотрю на эти книги. Возможно, я похож на человека, который говорил все то, что должен был говорить, и который неизменно говорил слишком много.
Позвольте мне выступить с маленьким нравоучением! Я допускаю подробное и весьма серьезное — о, не называйте это педантизмом — отношение, поскольку мой взгляд остановился на уголке с избранными книгами, которые составляют мою научную библиотеку. Мне хочется сказать, что, если бы я давал советы молодому человеку, вступающему в жизнь, то посоветовал бы ему один вечер в неделю посвящать чтению научной литературы. Если он станет твердо придерживаться такого решения и приступит к его выполнению в возрасте 20 лет, то к 30 годам, безусловно, будет необычайно разносторонне образованным человеком. А это принесет ему очень большую пользу, чем бы в жизни он ни занимался. Когда я советую читать научную литературу, то не предполагаю, что следует чахнуть над пыльными фолиантами педантов или глубоко погрузиться в изучение подотрядов чешуекрылых или классификацию двудольных растений. Эти утомительные подробности — всего лишь колючий кустарник в очарованном саду науки, и вы поступите просто глупо, если с первых же шагов в нем начнете совать в эти колючки голову. Избегайте их, пока не исследуете цветущие клумбы и не пройдете в этом саду по всем проторенным дорожкам. По той же самой причине не обращайтесь к учебникам, которые вызывают отвращение к науке, а читайте научно-популярную литературу, которая вам нравится. Вы не можете надеяться стать специалистом во всех этих разных областях науки. Куда лучше иметь общее представление об основных результатах в этих областях науки и понять их взаимосвязь. Чтение очень немногих книг даст человеку такие знания, например, о геологии, когда каждая каменоломня или выемка железнодорожного пути становится предметом интереса. Несколько книг по зоологии удовлетворят вашу любознательность относительно названия и образа жизни того желтого мотылька, который сейчас вьется вокруг лампы. А несколько книг по ботанике позволят узнать каждый цветок, который вам случится встретить на прогулке, и пробудят интерес к цветку еще незнакомому. Книги по археологии расскажут вам вон о тех могильных холмах или помогут представить ныне разрушенный лагерь римских воинов в Южной Англии. Несколько книг по астрономии заставят вас более внимательно вглядываться в небо, отличая в нем наши сестры-планеты, которые вращаются по своим орбитам, от незнакомых звезд. И вы оцените порядок, красоту и величие материальной Вселенной, которая, несомненно, являет собой лишь видимое знамение скрытой духовной силы. Каким образом человек науки может быть материалистом, удивляет меня в той же мере, в какой еретик может ограничивать пределы возможностей Создателя. Покажите мне картину, которую нарисовал бы нехудожник; скульптуру, которую вылепил бы нескульптор; музыкальное произведение, которое написал бы некомпозитор? Лишь тогда вы можете начать разговор со мной о Вселенной без Создателя, называйте Его как хотите по своему усмотрению.
Вот перед нами книга Фламмариона „L'Atmosphere“, великолепный, хотя и выцветший от времени экземпляр, переплетенный в кожу алого цвета с золотым тиснением. У него довольно короткая история, но мне он дорог по воспоминаниям. Молодой француз, умирающий от лихорадки на западном побережье Африки, отдал его мне в качестве гонорара за врачебную помощь. При виде его я вспоминаю койку на маленьком корабле и желтовато-бледное лицо больного с большими печальными глазами, устремленными на меня. Бедный малый, боюсь, он уже никогда не увидел опять свой любимый Марсель!
Из популярных изданий о науке я не знаю лучших, чем книги Самюэля Лэнга. Они пробуждают интерес читателя и дают ему общее представление о предмете. Но кто мог бы подумать, что мудрый ученый и тихий мечтатель, создавший эти книги, был также деятельным секретарем железнодорожной компании? Многие люди, достигшие в науке высот, начинают свой жизненный путь весьма прозаически. Герберт Спенсер, например, служил инженером на железной дороге. Уоллес был землемером. Но Лэнг, этот ученый по призванию, всю свою жизнь должен был выполнять скучную монотонную работу, и так до самого преклонного возраста. Но что примечательно! Он с воодушевлением откликался на каждую свежую идею, а его интеллект впитывал в себя новые конкреции знаний. Прочитайте эти книги, и вы станете более осведомленным человеком.
Рассуждать о недавно прочитанных книгах — затея весьма удачная. Однако можно возразить, что это довольно-таки сурово по отношению к аудитории. Но не желая кого-либо обидеть, осмелюсь держать пари, что рассуждать о книгах — занятие более интересное, чем просто точить лясы. Безусловно, о прочитанных книгах следует говорить с определенной долей такта и осмотрительности. Упоминание о работах Лэнга вызвало у меня ряд мыслей, приведших к этим замечаниям. Однажды за table d'hote[13] или где-то еще я встретил человека, сказавшего несколько фраз по поводу исторических окаменелостей в долине Соммы. Я знал все, что имеет к этому отношение, и продемонстрировал свои знания. Затем я мимоходом упомянул о каменных храмах на полуострове Юкатан. Это была тема, которую он тут же подхватил и развил далее. Он вспомнил о древней цивилизации в Перу. И тут я в свою очередь не уступил ему. Я сослался на феномен озера Титикака. И он все знал по этому вопросу. Он говорил о человеке четвертичного периода. И опять мы были на равных. Каждый из нас все более удивлялся обширности и точности информации другого. Но вдруг меня осенило: „Вы читали Сэмю-эля Лэнга?“ — воскликнул я. И действительно это произошло и со мной. Мы приводили друг другу массу аргументов, и все наши знания были почерпнуты из одного и того же источника.
Простой намек на научную мысль и научные методы придает величайшую привлекательность произведениям в любой области литературы, как бы далека она ни была от истинно научных исследований. Рассказы Эдгара По, например, многим обязаны такому воздействию, хотя в данном случае намек — чистейшая иллюзия. Жюль Верн также достигает восхитительно правдоподобного эффекта в изображении самых неправдоподобных вещей благодаря искусному применению весьма значительных и подлинных знаний о природе. Но наиболее изящно это украшает малую форму эссе, где прихотливые мысли влекут за собой аналогии и примеры из реальной действительности, где одно оттеняется другим, а их комбинация составляет для читателя особую пикантность.
Где еще могу я найти более убедительные примеры в пользу сказанного, как не в этих трех маленьких томиках, составляющих бессмертную серию Оливера Уэнделла Холмса? Это „Самодержец“, „Поэт“, „Профессор за обеденным столом“. В них проницательная, возвышенная и тонкая идея автора постоянно подкрепляется аллюзией или аналогией, что говорит об обширных и истинных знаниях автора. И какие же это произведения! Сколько в них ума и остроумия, великодушия и терпимости! Если бы на Елисейских полях можно было выбирать себе по душе философа, как полагали в древних Афинах, то я, безусловно, присоединился бы к группе тех, кто с улыбкой внимал по-человечески теплым и добрым словам бостонского мудреца. Думаю, что постоянное влияние науки, особенно медицины, которой отданы мои студенческие годы, сделало книги Холмса столь притягательными для меня.
Никогда я еще так не понимал и не любил человека, которого никогда не видел. Встретиться с ним стало целью моей жизни, но по иронии судьбы я приехал в его родной город именно в момент, чтобы успеть возложить венок на его свежую могилу. Перечитайте книги Холмса снова и посмотрите, не удивит ли вас главным образом их соответствие духу современности. Подобно стихотворению Тенни-сона „In Memoriam“, они представляются мне трудом, вдруг неожиданно достигшим полного звучания на 50 лет ранее своего срока. Едва открыв наугад любую страницу Холмса, вы сразу же найдете отрывок, где видна широта его кругозора, меткость выражений, исключительное умение находить шутливые, но заставляющие поразмыслить аналогии. Вот перед нами пример, не более удачный, чем многие другие, в котором представлены все эти качества:
