– Тебя кто-нибудь видел?
– Нет.
– Нужно быть осторожней, Вега.
– Вега?!
Она бросилась ко мне прижалась к моей груди и вдруг затихла.
– Ты! Это ты! – задыхаясь шептала она. – А Зибель сказал что ты умер.
Не было времени ждать. Я схватил записки Зибеля прижал к груди портрет Елены Зибель с планом коридоров, который я знал уже наизусть и потащил девушку за собой. Она ничего не понимая изумленно смотрела на меня.
Она не спросила куда мы бежим. Мы прислушались. К дверям кто-то приближался. Вошел девяносто третий. У меня подкашивались ноги.
– Вы готовы? – спросил он и улыбнулся. В последний раз пожали друг другу руки и мы с Вегой отправились в путь.
Бесконечные коридоры, по которым мы ходили двадцать лет обняли нас своим белым светом. Вега крепко сжимала мою руку не произнося ни слова, но когда я смотрел на нее видел ее бледное лицо и потемневшие глаза. Мы прошли уже половину пути как вдруг она выпустила мою руку и села на пол.
– Иди один я больше не могу!
– Что с тобой Вега? Ты устала?
– Не знаю это не усталость, что-то другое. Мне никогда не было так плохо. Я взял ее на руки. Необходимо было как можно скорее добраться до заветной двери, ведущей в большой мир, а там все будет по-другому. По-другому? Мы не знали, что нас там ждет и долго обсуждали с девяносто третьим нашу предполагаемую встречу с людьми. Я немного боялся. Веге стало совсем плохо, ее лицо побелело.
– Потерпи Вега! Прошу тебя!
Она попробовала улыбнуться, но губы ее задрожали, а в уголках глаз показались слезы.
– Не понимаю, что они со мной сделали. Мне так страшно. Как будто мы в каком-то огромном зале с зеркалами. И постоянно в них отражаемся. Все кружится. Кружится, – бредила Вега. – И мы кружимся. А коридоры делаются все темнее. Я уже не чувствую своего тела, я плыву, нет, летаю. Я летаю? Объясни, что со мной происходит. Ты такой умный.
Я мог бы ей объяснить, но не имел права. Она пришла прямо от доктора Андриша, а у доктора Андриша были уколы на разные случаи. Были и таблетки. Он контролировал нашу жизнь, желания, мысли, поступки, все. Из-за него умерли двое наших, потом еще двое. И сам Зибель. А теперь умирала Вега. Мне не хотелось в это верить, но я не мог обманывать себя. Папанелли не любил экспериментов, в них крылся риск, а он не выносил риска. Этот ребенок поставил бы его перед новыми проблемами. Он боялся ответственности, и без того его утомляло наше необъяснимое поведение и еще более необъяснимое поведение Хензега. Полностью лишенный фантазии, Папанелли напоминал мне примитивные кибернетические машины.
Вега умирала. Оставляла меня одного.
Я снова взял ее на руки и быстро пошел. Времени было в обрез. Я побежал.
Последний коридор. Силы почти покинули меня. Вероятно, вид у меня был довольно жалкий, один из наших приблизился ко мне сзади и прошептал:
– Все-таки придется тебе помочь, приятель.
Я обернулся. Мое собственное лицо смотрело на меня обеспокоенным взглядом. А микроустройство под одеждой молчало. Он не был из круга наших доверенных лиц, но дружелюбно улыбался. Он склонился над Вегой, но в следующий миг в испуге отпрянул назад.
– Но она… мертва!
– Нет! – прошептал я. – Нет! – крикнул я. – Нет! – Страшный вопль готов был вырваться из моего горла, но клонинг опередил меня, зажав рукой рот.
Она была мертва. Мы осторожно положили ее на ковер, по которому рассыпались ее темные волосы. Я погладил ее лицо, оно осталось неподвижным, без улыбки. Мы переглянулись.
– Пойдешь со мной? – не глядя на него, медленно, но решительно спросил я.
Не знаю, как бы я поступил, если бы он заколебался, задумался хотя бы на минуту, если бы спросил куда. Но он быстро выпрямился и сказал:
– Пойдем, приятель.
Я с облегчением вздохнул.
В последний раз с болью я взглянул на Вегу, снова погладил ее неподвижное лицо, закрыл ее прекрасные глаза. Я навсегда уносил с собой ее образ, как уносил и эти проведенные здесь двадцать лет жизни. Вега открыла для меня любовь, а через нее – сущность мира и людей, я любил ее и навсегда уносил с собой – чтобы отомстить за нее, за нас за всех.
18
Мы были на свободе.
В лесу чернели высокие и прямые деревья, я впервые видел их. Где-то совсем рядом журчала вода. Ночь наполнялась ее шепотом и криками птиц. Было страшно и прекрасно. Воздух, очень свежий и пропитанный незнакомыми ночными запахами, пьянил нас. Луна, как апельсин, висела в этом хрустальном воздухе. Дрожали яркие, высокие, настоящие звезды.
Впервые в жизни мы протянули друг другу руки и крепко обнялись.
– А теперь нам надо разыскать Кобруса.
– Кто этот Кобрус? – спросил мой товарищ. – Микробиолог?
Я должен был ему все рассказать. Я рассказывал долго и обстоятельно, показывая записки Зибеля и портрет Елены Зибель. Я начал с той минуты, когда я пошел за доктором Зибелем, а он не оглянулся, закончил – мгновением, когда клонинг положил мне руку на плечо, назвал меня своим другом и предложил помощь. Теперь мы должны как можно скорее помочь остальным. Девяносто третий остался, чтобы тщательно подготовить бунт и наблюдать за Хензегом и Папанелли. «Центр» знал свое дело, разделял и властвовал, и устранял неугодных. А спокойное человечество ни о чем не подозревало. Не хотело подозревать.
Мы должны были его потрясти.
Мы долго брели куда-то, долго разговаривали и, наконец, вышли к реке. Остановившись, снова пожали друг другу руки и пожелали скорейшей встречи у Кобруса. Клонинг двинулся вниз по течению. Я долго смотрел ему вслед, в лунном свете его фигура казалась беззащитной и нереальной.
– Постой! – крикнул я. – Твое имя Рихард.
– Рихард, – повторил он и растворился во мраке. Я направился вверх по течению. Мне хотелось дождаться рассвета, чтобы скрыться где-нибудь и спокойно изучить записки Зибеля, которые не давали мне покоя. Только после этого я отправлюсь на поиски людей. Один из нас придет первым. Мы не имели права опаздывать.
Молчание
1
Меня зовут Зибель. Мне пятьдесят два года. Я многое пережил, многого достиг, но никогда не был счастлив. Я женат. Люблю Елену. Все еще люблю ее, но она смертельно больна и скоро умрет. У меня были дети, двое сыновей, оба погибли во время тех страшных бомбежек. Потом они снова у меня были, но Елена, что сделала с ними Елена? Я не могу сердиться на нее, ведь прошло уже столько лет, и сейчас мне кажется, что она была права. Но не бывает объективной правоты, для каждого правота своя. В один-единственный миг я потерял покой. До этого я никогда не задумывался, уверенный в себе. А в тот миг я потерял и смелость. Этого никто не понял, даже Елена. Она продолжает молчать. Смотрит на меня пустыми, отсутствующими глазами. Не может простить мне истории с детьми. Сейчас, на пороге смерти, она должна меня простить. Должна простить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
