Янычары обижены на Повелителя еще со дня его восшествия на престол: Абдул-Хамид не счел нужным одарить воинов, считая их обузой, а не защитой.
Это не могло не вызвать недовольства янычарского войска, тем более война с Россией, которая с перерывами велась уже второе столетие. В последней войне Османская империя потерпела поражение и была вынуждена подписать унизительный Кучук-Кайнарджийский мир, потеряв Крым и немало прибрежных территорий вокруг него.
В таких условиях без серьезного реформирования армии думать о реванше было глупо.
Но янычар реформирование или даже создание новой армии не интересовало. Им не нужен Крым и земли вокруг, янычарское войско кормилось подарками султана и тем, что удавалось взять в походах. Постоянное владение Крымским полуостровом и окружающими территориями при сильной уже России означало невозможность новых завоевательных походов. И это очень не нравилось янычарскому войску. Все чаще слышались голоса:
– Чем заставлять нас нюхать ружейный порох на севере, не лучше ли Повелителю обратить свой взор на юг или восток? Там воюют, как воевали наши предки, и там есть с кого взять свою долю.
Ага янычар Кубат, что означает «грубый, сильный», свое прозвище вполне оправдывал, он был и грубым, и сильным. Но еще он был умным, понимая, что вынудить султана отправиться в поход на восток – не выход. Там давно нечего грабить, ведь приграничные районы, подвергающиеся нападкам с обеих сторон, небогаты, забираться далеко во владения шиитов просто опасно со всех точек зрения.
И в Европу незачем соваться дальше, чем уже есть, там тоже слишком трудно дается каждый шаг, слишком много людей и сил требуется даже не для завоевания, а для удержания под своей властью. Европа не приняла ислам, не оценила его преимуществ. До самой Эдирны земли удерживались не столько новыми правилами или даже наказаниями, сколько тем, что из этих районов в страхе перед мусульманами бежали христиане, турки просто занимали оставленные города и селения и организовывали в них свою жизнь.
Те, кто рисковал возвращаться на свои родные места, вынуждены подчиняться законам Османской империи, но менять веру никто никого не заставлял. Мало того, османы лояльно относились к местным законам и обычаям, некоторые даже перенимая, если они были толковыми и не противоречили канонам ислама.
Кубат-ага для себя давно решил, что никакой завоевательный поход в нынешних условиях невозможен, значит, получать прибыль янычары должны от султана, чиновник может раздобыть себе средства взятками и подарками от тех, кто к нему обращается, а янычар вынужден ждать подачки от правителя. И янычарам безразлично, откуда султан раздобудет средства для выплаты своему войску. Пусть потрясет своих чиновников или введет новый налог для янычар.
Нынешний султан делать этого не собирался, он вообще не желал признавать янычар силой, на которую стоило полагаться. Потому дни султана Абдул-Хамида были сочтены, оставалось только решить, когда его сбрасывать с трона.
Заговор существовал уже давно, сразу, как только взошедший на престол султан не счел нужным одарить своих янычар. Но Кубату хватило разума понять, что, скинув одного султана, на трон нужно посадить нового, причем такого, чтобы он не оказался хуже предыдущего. Для этого новому султану нужно внушить, что его предки не зря так ценили янычарское войско.
Пока наследник трона был один – шехзаде Селим, сын предыдущего султана, племянник нынешнего. Мать Селима, Михришах Султан, страстно рвалась к власти, этим следовало воспользоваться. Но действовать предстояло очень осторожно, потому что Абдул-Хамид умен и прозорлив, он быстро поймет, откуда угроза.
Михришах Султан оказалась вполне сговорчивой, вернее, она и сама жаждала власти: султанше было бы выгодно свержение Абдул-Хамида, несмотря на их вполне хорошие отношения, и восшествие на престол ее сына шехзаде Селима. Это стоило учесть.
И все же глава янычар медлил.
Почему?
Была одна особенность. Шехзаде Селим хоть и юн, но не настолько, чтобы характер и пристрастия не были заметны. А пристрастия эти совсем не к янычарам. И наследник престола, и его валиде тяготели к Европе, особенно к Франции. Это значило, что, придя к власти, Селим может и не оправдать доверия янычар.
Но он единственный наследник, такого убить нельзя, начнется война всех против всех.
Ага янычар пришел во двор как раз вовремя – несколько его подопечных взялись показывать учебный бой, да вышло все почти по-настоящему, бились учебным, неострым оружием, но не на шутку. Остальные стояли и смотрели.
Увидев своего агу, приветствовали. Кубат остановился тоже посмотреть: со стороны многие ошибки видней, можно поправить, подсказать остальным. Мысленно делал отметки, запоминал, что именно потом сказать, на что обратить внимание. И вдруг услышал позади:
– Раньше вот так султаны смотреть приходили…
Неудивительно, Повелитель в их дворе не появляется вовсе, его мало интересует звон сабель и воинственные крики боя. Абдул-Хамид больше склонен к философии, словно ею можно завоевать победу.
– Султан Мехмед Фатих, говорят, каждый день ходил смотреть.
– Да, сам участвовал. Учил твердой рукой не только шехзаде, но и янычар.
– Не гнушался.
– Да что там гнушался или не гнушался! Меч в руках крепко держал, потому и империя была. А ныне что?
От таких речей смутно становилось и жутко. Давно считали, что во дворце нет настоящей власти, султан сидит, как в своей Клетке сидел, – тихо и богобоязненно. А если крепкой власти в Топкапы нет, то трон не пошатнуть глупо.
Еще и не произносили вслух, но в воздухе уже витало: пора, завтра будет поздно.
Разговоры становились опасными. Янычары народ возбудимый, им только клич кинь, мол, бей кого-то, они пойдут бить кого угодно. Конечно, янычарское войско уже не то, что раньше, как разрешили им семьи иметь, так в казармах половины не осталось, все норовили по домам разбежаться. Но все равно бунт поднять способны по любому кличу. Особенно когда столько времени хорошей добычи не было, а от султана подарков ждать не приходится.
Так и есть, загорячились парни:
– Не нужен нам такой султан, которому янычары не нужны!
– Не брать его еды!
Еще мгновение, и прозвучал бы клич, после которого янычаров не остановить: «Переворачивай котлы!» Внутри у Кубата все ухнуло: рано! Рано, нельзя свергать старого султана, потому что нет договоренности с будущим, нет уверенности в том, что сделает так, как нужно им, готовым в любую минуту застучать ложками по днищам котлов.
Еще не зная, что именно скажет, как сумеет удержать эту, способную снести весь дворец Топкапы вооруженную толпу, Кубат вскочил на бортик фонтана, рявкнул, перекрывая шум:
