В этот момент засветился зеленый экран осциллографа. Сначала светящаяся точка вычерчивала уже знакомые нам кривые излучения вакуума. Эти кривые мгновенно фиксировались на фотопленке, которая, пройдя сквозь проявитель, уже показалась в окошке. Я нажал кнопку и обрезал первый кусок пленки. Да, кривая имела тот же характер. Просто она была более точной, так как впервые с нами «говорил» такой высокий вакуум.
Как все-таки жаль, что даже очень важная и трудная работа по завершении становится самой привычной и обыденной. Я знал, что завтра у всех нас появятся новые идеи, новые планы, и мы опять будем гореть в чистом огне неутомимой жажды познания. Но сегодня… Сегодня мне было жаль, что мы победили вакуум… так быстро.
А назавтра, когда установка вошла в стационарный режим, случилось вот что. Сначала фотопленка запечатлела какой-то искривленный треугольник, потом ромб, пятиугольник, шестиугольник…
В причудливую нескончаемую цепь сплетались многоугольники, все более приближавшиеся к кругу. Это была странная и меняющаяся вязь, которая все усложнялась и точно куда-то звала, тянула за собой. Узор становился все причудливее и изощренней.
Сквозь вязь многогранников пробивалась стоячая, вечно бегущая волна синусоид и тангенсоид, которые неизменно закручивались и переходили в спирали. Все сложней становились формы спиралей, все неуловимей и тоньше их контуры. Наконец, все закончилось двойной спиралью — кохлеоидой, каждая половина которой словно повторяла себя самое в невидимом зеркале. Обе спирали кохлеоиды все больше закручивались, усложняли свои витки, пока, наконец, из кохлеоиды не родилось нечто, чему нет названия, чье движение нельзя описать ни одной известной нам математической формулой. Осциллограф по-прежнему светился, но яркая точка выписывала лишь нулевые колебания вакуума. Все исчезло. Мы не решались заговорить.
Не помню, сколько прошло времени, как вдруг опять появились искаженные, построенные не из прямых, а из кривых линий многогранники, которые тянулись во все усложняющейся цепи. Все опять закончилось кохлеоидой и ее вырождением во что-то, не имеющее названия.
Так продолжалось пять дней.
Все мы ходили в те дни придавленные рождающейся где-то в глубине души догадкой. Кто-то хорошо сказал, что мы скользили над пропастью, в которой клубилось и кипело холодным огнем непостижимое.
Мы много раз собирались вместе и спорили о причине странных сигналов, полученных из нашей «ловушки». Все почти одновременно поняли, что эти сигналы — зов разума. Это казалось диким, невероятным, но другого объяснения не было.
— Прежде всего геометрические фигуры! И какие! — говорил тогда бледный от волнения Борис. — Это же неэвклидова геометрия. Это фигуры Лобачевского, фигуры, искаженные в истинном пространстве. Я точно измерил параметры синусоид и тангенсоид, они соответствуют треугольнику с суммой углов в 270 градусов. Это треугольник на поверхности сферы.
Потом говорил Альберт. Всегда спокойный, насмешливый и самоуверенный, тогда он заикался, как второклассник.
— Ведь это диалектика, товарищи. Настоящая диалектика! Сначала треугольник, потом ромб, пятиугольник, стоугольник, круг. Что это, как не общий для всего мироздания марксистский закон постепенного перехода количества в качество? Все усложняется, все увеличивает свои признаки, но новое качество наступает не сразу. Чтобы из многоугольника родился круг, нужен скачок, а не простое увеличение числа сторон. Скачок наступает, и новое качество отрицает старое. Так рождается крут.
А я говорил о самом, по моему мнению, главном, о развитии материального мира и об источнике этого развития.
— Все развивается по спирали. Но здесь кохлеоида — двойная спираль. А ведь если вдуматься, это более точная схема. Вернее, более общая. Смотрите! Каждая половина — это отражение в зеркале соседней. Это наш мир и мир физического Зазеркалья. Это единство и борьба противоположностей. Вот где основа развития вселенной. Единство и борьба мира и антимира.
Только высокоорганизованный интеллект мог передать такую информацию. Все может быть разным в разных мирах, но одно остается общим — это наиболее общие законы диалектики.
Мы прекрасно понимали друг друга. Но каждого, вероятно (я сужу по себе), грыз червь сомнения. Прежде всего было непонятно, где находятся существа, посылающие нам или кому-то еще свои сигналы. В пустотелой ловушке, которая, «зачерпнув» межзвездный вакуум, стояла в нашем приборе? Нет, ой этом не могло быть и речи. Но тогда где?
— Они и находятся в шаре и не находятся в нем, вот в чем вопрос!
Никто не заметил, как в лабораторию вошел академик Кравиц — мой научный руководитель. От меня он знал и о нашем опыте и об его неожиданных результатах. Теперь он сам приехал сюда. Оказывается, в течение часа он стоял и слушал. Мы все бросились за стулом для него, но он улыбаясь остановил нас.
— Не надо, мальчики. Я сейчас уйду. Вы сделали великое дело. Но плоды свои оно даст не сейчас и, может быть, даже не через сто лет. Это подарок внукам. Это ваше завещание им. Может быть, правы те физики, которые считают, что наш мир и мир отрицательных энергий в каждой точке невидимо и неощутимо пронизывают друг друга. Может быть, именно вам посчастливилось первыми нащупать, физически нащупать существование мира, который лежит где-то по ту сторону пустоты…
Академик ушел. Мы долго смотрели ему вслед и молчали. Так прошел этот год, принесший волнующую тайну, раскрыть которую нам пока не удалось. Может быть, поэтому мне немного грустно, что так быстро течет время…
Сигналы разумного мира, зачерпнутые вакуумной камерой Бориса, взволновали лучшие умы человечества. Встреча с непостижимым казалась близкой и осязаемой. Ракеты поднимались в космос, неся в своих блестящих телах разнообразные ловушки пустоты. Ученые изощрялись, придумывая самые причудливые формы этих приборов, которые порой достигали огромных размеров.
Но по возвращении на Землю каждый раз повторялось одно и то же. Фотопленка с математической правильностью воспроизводила гармоничный танец все усложнявшихся геометрических фигур, известный всем из первого опыта с камерой Бориса. Ничего больше. Все тот же ритмичный вихрь линий и точек, кончавшийся как бы взрывом необъяснимой формы…
Фотографии странных сигналов появились в газетах и журналах у нас и за границей. Причудливый узор кохлеоиды, знакомый раньше только математикам, знает теперь любой школьник. Вот даже запонки, и те украшает эта двойная спираль. Впервые я увидел такие запонки в Риме, на международном конгрессе… Теперь вот мне подарил их кто-то из друзей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
