И, последовав примеру хозяина, отпил столько же.
— Прекрасное вино! — опять похвалил он Скорину. — Без дураков!.. А кто это — Катерина Вторая?
— Неужто в Москве о ней неизвестно? — искренно удивился Скорина. — А она лапшу на уши вешает, что всех там знает.
— Вы мне все-таки не ответили, кто это — Катерина Вторая? — настаивал Оболенцев.
— Сразу видать, не местный! — заворчал дед. — Тут ее все знают! Нельзя не знать. Так у нас прозвали Борзову Тамару Романовну — ого-го баба! Хватка у нее железная, да и ума не занимать. Подожди!..
Он хлопнул себя по лбу, словно вспомнил что-то важное, и, ничего не говоря, не совсем ровной походкой пошел к дому. Через минуту он вернулся назад с большим капитанским биноклем в руках.
— Какой замечательный бинокль! — позавидовал Оболенцев. — Таких не продают, к сожалению. Подарок?
— Подарок! Это когда я работал еще в «Морском». Капитан дальнего плавания подарил. Обслуживал я его свадьбу. Как видно, так угодил, что решил подарить он мне на память нечто незабываемое… Вставай! Пошли, чего покажу.
Павел Тарасович повел Оболенцева вокруг своего дома.
Оболенцев шел по выложенной морским булыжником тропинке и испытывал невольное восхищение этим ухоженным садом. Во всем чувствовалась крепкая рука настоящего хозяина, который с землей на «ты», и эта любовь взаимна.
Они подошли к забору с тыльной стороны домика деда.
Павел Тарасович раздвинул ветви высоченных, выше человеческого роста, кустов малины и показал рукой на кирпичный особняк.
Протянув Оболенцеву бинокль, дед сказал, усмехаясь:
— Царица без дворца, что жених без женилки! — И добавил: — Ha-ко, глянь!
Оболенцев взял бинокль и посмотрел на «дворец».
Там уже шли последние работы: докрашивали фасад, мостили булыжником дорогу к подземному гаражу, навешивали массивные металлические ворота. Всем этим занимались загорелые солдаты, видимо, из расположенного неподалеку стройбата. Обнаженные по пояс, в выгоревших на солнце галифе и в сапогах, они под присмотром сидящего в тени на веранде прапорщика наводили последний глянец.
Медная крыша строения сверкала, как золотая.
Оболенцев вернул бинокль деду и спросил:
— А вы знакомы с этой царицей?
Скорина так удивился, что потерял поначалу дар речи.
— Я-а? — протянул он, наконец обретя его вновь. — Да она, Тамарка, у меня еще в «Морском» с поварих начинала. Шустрая была девка, но вороватая, за ней глаз да глаз нужен был…
Он прищурился и посмотрел в бинокль на дом своей бывшей поварихи. На короткое время замолчал, видно, предался воспоминаниям. Неожиданно рассмеявшись, старик сказал:
— Помню, сколько раз за руку ее ловил, никогда меры не знала! Мясо, масло… волокла сумками неподъемными. Иной раз диву давался, как это бабе тяжесть такая под силу? Ничего, сдюжила!..
Скорина неожиданно развернулся и быстро, так, что Оболенцев едва за ним поспевал, вернулся обратно в беседку. Привычно, словно и не вставал из-за стола, он налил опять по полной кружке, сделал пару глотков и продолжил:
— А как Петьку, муженька ее, первым секретарем в горкоме комсомола сделали, так сразу выплыла на быстрину: сперва пирожковой ведала, потом рестораном «Грот» — это тем, что в ущелье… Налилась, сладкая стала баба, медовая… Сам Липатов на нее глаз положил. И не только глаз…
— Кто такой Липатов? — Оболенцев притворился, что в первый раз слышит эту фамилию.
— Липатов-то? — засмеялся Скорина. — Ну, уж этого вы должны знать! — Старик опять перешел на «вы». — Наш первый секретарь царькома!
— Обкома, что ли? — переспросил Оболенцев.
— Ну! — утвердительно произнес Скорина.
— А откуда это?
— Царьком-то? — переспросил дед и отпил из кружки. — Да в народе так называют.
— Метко! — одобрил Оболенцев.
— Народ — он все видит!.. Недаром говорят: «От трудов праведных не построить палат каменных».
— Да уж! — кивнул головой Оболенцев. — На зарплату Борзовой такой дворец не отгрохать: трехэтажный, с медной крышей, с подземным гаражом…
Оболенцев сделал паузу, но Скорина охотно подхватил эстафету:
— …со своей котельной, сауной-баней, кухней с автоматической подачей пищи в столовую, когда все запахи остаются внизу, а наверху лишь цветы и музыка… Участок в гектар. Цветники и теплицы. У меня просили черенки роз, они знаменитые…
— Дали?
— А чего не дать? — пожал плечами старик. — Деньги платят хорошие…
— Но нетрудовые! — напомнил Оболенцев.
— А это уже ваша забота! — отшутился Скорина. — Садовник покупал, а у меня с ним войны нет.
— Мы остановились на покровительстве Липатова! — напомнил Оболенцев.
— Через его постель Катерина Вторая и стала царицей! — засмеялся Скорина. — Все рестораны и общепит города под ней ходят! Городским трестом командует почище любого мужика. Сила!
— А муж что?
— Чей? — забыл про мужа Скорина.
— Да Борзовой, конечно!
— A-а, Петька! — насмешливо протянул дед и рассмеялся. — И он не внакладе: тож возвысился, третий год как секретарем горкома партии служит.
— И чем он там заведует? Идеологией?
— Идеологией он поначалу командовал, но не справился с хромоногой, — обстоятельно пояснял дед. — Потом его перебросили заправлять общепитом, торговлей и органами всякими, милиция и судьи перед ним на цирлах ходят, почище балерин…
— Берет? — неожиданно спросил Оболенцев.
— Вот чего не знаю, того не знаю! — открестился Павел Тарасович. — Говорят, натурой хапает…
— Борзыми щенками! — рассмеялся Оболенцев.
— Щенки-то ему зачем?
— Это у Николая Васильевича Гоголя есть такая пьеса, «Ревизор»! — пояснил Оболенцев.
— Помню! — кивнул головой дед. — Школьная программа.
— А говорите, «зачем ему щенки»? — усмехнулся Оболенцев.
— Песенка по радио часто передается: «Это мы не проходили, это нам не задавали».
— На вас как на свидетеля можно положиться? — неожиданно спросил Оболенцев.
Павел Тарасович задумался. И думал долго, пока его кружка с вином вновь не опустела.
Оболенцев не торопил его, а тоже молча потягивал вино, какого никогда в жизни не пробовал. «Ванька позавидует! — думал он про себя. — Ему рыбзавод достался: грязь и вонь. А мне такая благодать: и старик симпатяга, и вина такого в магазинах не купишь».
— Скажу вам честно, как на духу, времени, чтобы врать, уже не осталось:
