— Принимаю с благодарностью.
— Хорошо, будьте здесь в полночь.
— Слушаю, ваше величество.
— Д’Артаньян, — сказала королева, — я слишком хорошо знаю ваше бескорыстие, чтобы говорить вам сейчас о моей благодарности, но, клянусь вам, я не забуду эту вторую услугу, как забыла первою.
— Ваше величество вольны помнить или забывать, я не понимаю, о чем угодно говорить вашему величеству.
И д’Артаньян поклонился.
— Ступайте, — сказала королева с очаровательнейшей улыбкой, — ступайте и возвращайтесь в полночь.
Движением руки она отпустила д’Артаньяна, и он удалился; но, выходя, он бросил взгляд на портьеру, из-за которой появилась королева, и из-под нижнего края драпировки заметил кончик бархатного башмака.
«Отлично, — подумал он, — Мазарини подслушивал, не выдам ли я его. Право, этот итальянский паяц не стоит того, чтобы ему служил честный человек».
Несмотря на это, д’Артаньян точно явился на свиданье; в половине десятого он вошел в приемную.
Бернуин ожидал его и ввел в кабинет.
Он нашел кардинала переодетым для поездки верхом. Он был очень красив в этом костюме, который носил, как мы уже говорили, с большим изяществом.
Д'Артаньян нашел кардинала переодетым для поездки верхом.
Однако он был очень бледен, и его пробирала дрожь.
— Вы один? — спросил Мазарини.
— Да, ваше преосвященство.
— А добрейший дю Валлон? Разве он не доставит нам удовольствия быть нашим спутником?
— Конечно, монсеньер, он ожидает нас в своей карете.
— Где?
— У калитки дворцового сада.
— Так мы поедем в его карете?
— Да, монсеньер.
— И без других провожатых, кроме вас двоих?
— Разве этого мало? Даже одного из нас было бы достаточно.
— Право, дорогой д’Артаньян, ваше хладнокровие меня просто пугает.
— Я думал, напротив, что оно должно вас ободрить.
— А Бернуина разве мы не возьмем с собой?
— Для него нет места, он догонит ваше преосвященство.
— Нечего делать, — сказал Мазарини, — приходится вас во всем слушаться.
— Монсеньер, еще есть время одуматься, — сказал д’Артаньян. — Это целиком во власти вашего преосвященства.
— Нет, нет, едем, — сказал Мазарини.
И оба спустились по потайной лестнице; Мазарини опирался на д’Артаньяна, и д’Артаньян чувствовал, как дрожала рука кардинала.
Они прошли через двор Пале-Рояля, где еще стояло несколько карет запоздавших гостей, вошли в сад и достигли калитки.
Мазарини хотел отомкнуть ее своим ключом, но рука его дрожала так сильно, что он никак не мог попасть в замочную скважину.
— Позвольте мне, — сказал д’Артаньян. Мазарини дал ему ключ; д’Артаньян отпер и положил ключ себе в карман; он рассчитывал воспользоваться им на обратном пути.
Подножка была опущена, дверца открыта; Мушкетон стоял у дверцы. Портос сидел внутри кареты.
— Входите, монсеньер, — сказал д’Артаньян. Мазарини не заставил просить себя дважды и быстро вскочил в карету.
Д’Артаньян вошел вслед за ним. Мушкетон захлопнул дверцу и, кряхтя, взгромоздился на запятки. Он пробовал отвертеться от этой поездки под предлогом своей раны, которая еще давала себя чувствовать, но д’Артаньян сказал ему:
— Оставайтесь, если хотите, мой дорогой Мустон, но предупреждаю вас, что Париж запылает этой ночью.
Мушкетон не расспрашивал больше и заявил, что готов последовать за своим господином и за д’Артаньяном хоть на край света.
Карета поехала спокойной рысью, не внушавшей ни малейшего подозрения, что ее седоки очень спешат. Кардинал отер себе лоб носовым платком и огляделся.
Слева от него сидел Портос, справа д’Артаньян. Каждый охранял свою дверцу и служил кардиналу защитой.
На переднем сиденье, против них, лежали две пары пистолетов: одна перед Портосом, другая перед д’Артаньяном. Кроме того, у обоих друзей было по шпаге.
В ста шагах от Пале-Рояля карету остановил патруль.
— Кто едет? — спросил начальник.
— Мазарини! — с хохотом ответил д’Артаньян. Волосы стали дыбом на голове кардинала.
Шутка пришлась горожанам по вкусу; видя карету без гербов и конвоя, они никогда бы не поверили в возможность такой смелости.
— Счастливого пути! — крикнули они.
Карету пропустили.
— Что скажете, монсеньер, о моем ответе? — спросил д’Артаньян.
— Вы умный человек! — воскликнул Мазарини.
— Да, конечно, — сказал Портос, — я понимаю… На середине улицы Пти-Шан второй патруль остановил карету.
— Кто идет? — крикнул начальник.
— Откиньтесь, монсеньер, — сказал д’Артаньян. Мазарини так запрятался между двумя приятелями, что совершенно исчез, скрытый ими.
— Кто идет? — с нетерпением повторил тот же голос.
Д’Артаньян увидел, что лошадей схватили под уздцы. Он наполовину высунулся из кареты.
— Эй, Планше! — сказал он.
Начальник подошел. Это был действительно Планше; д’Артаньян узнал голос своего бывшего лакея.
— Как, сударь, — сказал Планше, — это вы?
— Да, я, любезный друг. Портос ранен ударом шпаги, и я везу его в его загородный дом в Сен-Клу.
— Неужели? — сказал Планше.
— Портос, — продолжал д’Артаньян, — если вы можете еще говорить, мой дорогой Портос, скажите хоть словечко нашему доброму Планше.
— Планше, мой друг, — сказал Портос страдающим голосом, — мне очень плохо; если встретишь врача, будь добр, пришли его ко мне.
— Боже мой, какое несчастье! — воскликнул Планше. — Как же это случилось?
— Я тебе после расскажу, — сказал Мушкетон.
Портос сильно застонал.
— Вели пропустить нас, Планше, — шепнул ему д’Артаньян, — иначе мы не довезем его живым: у него задеты легкие, мой друг.
Планше покачал головой, как бы желая сказать:
«В таком случае дело плохо!»
Затем обратился к своим людям:
— Пропустите, это друзья.
Карета тронулась, и Мазарини, затаивший дыхание, вздохнул свободно.
— Разбойники! — прошептал он.
Около заставы Сент-Оноре им попался третий отряд; он состоял из людей подозрительной наружности, похожих скорее всего на бандитов, это была команда нищего с паперти св. Евстафия.
— Готовься, Портос! — сказал д’Артаньян.
Портос протянул руку к пистолетам.
— Что такое? — спросил Мазарини.
— Монсеньер, — сказал д’Артаньян, — мы, кажется, сделали в дурную компанию.
К дверце подошел человек, вооруженный косой.
— Кто идет? — спросил этот человек.
— Эй, любезный, — сказал д’Артаньян, — разве ты не узнаешь карету принца?
— Принца или не принца, все равно, отворяйте! — сказал человек. — Мы стережем ворота и не пропускаем никого, не узнав, кто едет.
— Что делать? — спросил Портос.
— Надо проехать, черт возьми! — сказал д’Артаньян.
— Но как это сделать? — спросил Мазарини.
— Или они расступятся, или мы их переедем. Кучер, гони!
Кучер взмахнул кнутом.
— Ни шагу дальше, — сказал тот же человек, имевший вид начальника, — а то я перережу ноги вашим лошадям.
— Жаль, черт возьми! — сказал Портос. — Эти лошади обошлись мне по сто пистолей каждая.
— Я заплачу вам по двести, — сказал Мазарини.
— Да, но, перерезав им ноги, они перережут нам глотку.
— С этой стороны тоже кто-то лезет, — сказал Портос. — Убить его, что ли?
— Да, кулаком, если можете; стрелять будем только в самом крайнем случае.
— Могу, — сказал Портос.
— Так отворяйте, — сказал д’Артаньян человеку с косой, беря один из своих пистолетов за дуло и готовясь ударить врага рукояткой.
Тот подошел.
Пока он приближался, д’Артаньян, чтобы ему легче было нанести удар, высунулся наполовину из дверцы, и глаза его встретились с глазами нищего, освещенного светом фонаря.
Должно быть, нищий узнал мушкетера, потому что страшно побледнел; должно быть, и д’Артаньян узнал его, потому что волосы его встали дыбом.
— Д’Артаньян! — воскликнул нищий, отступая. — Д’Артаньян! Пропустите их.
— Д'Артаньян! — воскликнул нищий, отступая. — Д'Артаньян! Пропустите их.
Вероятно, д’Артаньян ответил бы ему, но в эту минуту послышался тяжелый удар, точно кто обухом хватил по голове быка: это Портос прихлопнул подошедшего к нему человека.
Д’Артаньян обернулся и увидел несчастного, лежавшего в четырех шагах от них.
— Теперь гони что есть духу! — крикнул он кучеру. — Гони, гони!
Кучер полоснул коней кнутом, благородные животные рванулись. Послышались крики сбиваемых с ног людей. Затем карета подскочила два раза, под нее попал человек: колеса проехали по чему-то круглому и подавшемуся под ними.
Все затаили дыхание. Карета пролетела через заставу.
