Однако всего удивительнее в этом пейзаже выглядели деревья. Незамерзший ручей и горячая вода, которая просачивалась через галечник, сильно парили. Все кусты и деревья вокруг были покрыты толстым слоем инея. Блестевшие и искрившиеся под северным солнцем снежные кристаллики сцеплялись в гроздья, нити и шапки. Они тонким кружевом окутывали стволы и веточки, спускались гирляндами по травинкам, причудливыми фестонами поднимались по нависшим над водою корням. Самое пылкое воображение не могло бы представить себе это причудливое богатство форм и переливы нежнейших красок.
Цареградский, уже баловавшийся к тому времени акварелью (позднее это перейдет в серьезное увлечение живописью), остановился, восхищенный удивительным зрелищем.
— И вся эта сказка создана водяными парами! — подумал он вслух.
— Что говоришь? — спросил Александров.
— Ничего. Я говорю, далеко ли идти?
— Нет, совсем близко!
Вскоре они были у знаменитого сейчас в Сибири Тальского минерального источника. Там, где в наши дни возвышаются многоэтажные корпуса санатория, шумит электростанция, сверкают бесчисленные стекла ванных зданий и теплиц, тогда простиралась пустынная тайга.
Вдоль маленького ручейка, впадающего в реку Талую, Цареградский увидел несколько выходов (геологи называют их грифонами) сильно газированной, бурлящей, горячей минеральной воды. Самая низкая температура (тридцать — тридцать пять градусов) была в нижнем грифоне, самая высокая (больше восьмидесяти градусов) — в верхнем. Он был осторожен и не стал пробовать воду на ощупь, а предварительно измерял температуру термометром, так как знал, что может иметь дело с кипятком.
Александров кое-как объяснил ему, что несколько лет назад здесь заживо сварился один эвен. Несчастный также приехал лечиться от ревматизма и неосторожно полез в естественный бассейн с самой горячей водой. Видимо, он сразу потерял сознание от ожога и удушливого запаха сероводорода. Через некоторое время такие же, как и он, «курортники» нашли начисто отмытый скелет, все еще лежавший на дне минерального бассейна. Несчастную жертву собственной неосторожности похоронили здесь же, на берегу.
Над выходами Тальского источника стояла предшественница современного санатория — крохотная избушка. Это был плосковер-хий сруб, в котором к одной стене прислонились короткие нары, а к другой — маленький столик с двумя пнями лиственницы вместо стульев. Александров с помощью младшего сына натянул палатку над средним, искусственно углубленным грифоном. Воздух в палатке быстро нагрелся горячим паром, и она вздулась пузырем. Затем старый якут разделся и полез в воду. Он вытянулся на дне бассейна, зарыв искривленные ревматизмом ступни и кисти рук в тяжелую синеватую глину, которая покрывала все дно минерального ручья. Это была та самая целебная глина, ради которой он главным образом и ездил ежегодно на Тальский источник.
Цареградский измерил температуру воды: тридцать восемь градусов. Тело старика быстро покраснело, кожа покрылась мелкими бисеринками газовых пузырьков, а глаза сделались блаженными.
— Долго нельзя! — строго сказал геолог, указывая на воду.
— Нет, долго сиди надо! — возразил якут.
Он вытащил руки из грязи, отмыл их и стал пригоршнями зачерпывать горячую воду. Он лил ее себе на голову и пил, пофыркивая и отдуваясь.
Цареградский отошел ко второму грифону, набрал кружкой поды и попробовал. Вода сильно отдавала сероводородом, но была почти безвкусной. Он еще не знал, что Тальский горячий источник слабо минерализован, но содержит радон и сероводородный газ, которые и являются главной причиной его высоких целебных свойств.
Позвав на помощь молодого Александрова, он распаковал рюкзак с бутылками и набрал пробы воды и газов. Набрать пробу поды нетрудно. Он сделал это в самом горячем грифоне, полагая, что именно здесь источник наименее разбавлен грунтовой водой. По вот с газом дело сложнее: никаких полагающихся для этого приспособлений не имелось, а газ был нестерпимо горяч.
Но выход найден. Он укрепил наполненную минеральной водой бутылку между связанными палками от лыж, подвел ее к бурлящей струе газа и прямо над ней перевернул вверх дном. Пузырь за пузырем газ стал вытеснять воду из бутылки. Самым трудным оказалось закупорить бутылку: ведь сделать это нужно было под водой, которая по своей температуре не так уж сильно отличалась от кипятка. Он осторожно подвел весь свой «прибор» с заполненной газом бутылкой к самому дальнему краю бассейна и, попросив молодого якута кинуть туда большой ком снега, сунул руки в похолодевшую воду и заткнул бутылку пробкой.
Потом он залил обе бутылки сургучом, наклеил на них этикетки и опрокинутыми сунул в рюкзак. Это были первые пробы с Тальского источника — теперешней всеколымской здравницы — Талая».
На все эти процедуры ушло не меньше часа, а старик все еще сидел в своей «ванне» и время от времени ублаготворенно говорил:
— Хорошо, шибко хорошо!
В конце концов Цареградский чуть ли не силой заставил его» миги из воды. Разумеется, теперь не могло быть и речи о возвращении в лагерь. Александров еле держался на ногах от охватившей его слабости и, поддерживаемый сыновьями, с трудом добрался до избушки на террасе. Здесь и пришлось им кое-как переночевать. Старика уложили на нары, а Цареградский с младшим Александровым прикорнули у разожженного камелька. И все же, несмотря на все неудобства этой ночи, он запомнил ее на всю жизнь. С приближением сумерек мороз стал крепчать, а от горячего ручья поднимались все более густые облака пара. Они медленно таяли в застоявшемся воздухе и оборачивались то в каких-то невиданных зверей, то в шевелящих своими белыми лохмотьями макбетовских ведьм, то в невесть что еще! Ночью где-то с треском лопались деревья, от минерального ручья ползли какие-то шорохи, бульканье и гуденье. Словом, ночь была фантастической, и он очень хорошо понял, почему якуты и эвены считают, что целебные источники охраняются специально приставленными к ним духами. Впрочем, старик Александров сказал, что, если не осквернить источника нечистотами, пьянством или дурным словом, охраняющий его дух не причинит никакого вреда. — Рано утром старик набрал в брезентовую торбу синей целебной глины, наскоро еще раз искупался в горячей воде, и они возвратились в лагерь. Остаток дня им пришлось простоять на месте, так как до вечера они бы недалеко ушли.
— Ничего, завтра много пойдем! — утешал Александров.
Среди колымских снегов
Отдохнувшие за дневку олени бодро потащили нарты. Длинный транспорт, извиваясь между неровностями высокой террасы, тронулся дальше. Мороз перевалил за пятьдесят. Мл мордах оленей, на кухлянках, на усах и на ресницах у людей быстро оседал густой иней. Ледяные корочки мешали следить за дорогой, и Цареградский время от времени пальцами сбрасывал их с ресниц. Пока мороз не пробрал до костей, он сидел на нартах и вглядывался в пейзаж, а затем соскочил и, приладив лыжи, побежал догонять хвост каравана.
