«Где эти твари сейчас, Николаев? Вы поймали хоть одну из них?»
«Они все скрылись, Байкал. Побрызгали какой-то дрянью, из-за которой глаза слезятся, и утекли в щели на потолке… Или нет. Они возвращаются, конец связи!..».
Больше я ничего не услышал, как ни напрягал тюнер.
Я перестал гонять настройщик, когда раздалось резкое щелканье – под этим самым столом. У меня внутри все подпрыгнуло и оказалось не там где надо, печенка на месте сердца и так далее.
А потом, страшно мучаясь из-за своей неловкой позы, из-за медлительности движений, я вытащил револьвер и наклонился.
Под столом была моя мышеловка, схватившая мышку своими стальными челюстями…
Может, конечно, я на самом деле под столом ее установил. Так ведь бывает: то, что было не с тобой помнишь, а с тобой – забываешь… Только эта мышка выглядела, мягко говоря, несвежей… да она сдохла минимум неделю назад…
Тварь в эту ночь я так и не поймал. Если точнее, остаток смены я просидел, забившись в свою будку. Единственное, что предпринял разумное, это переписал на дискетку все, услышанное мной по компьютерному приемнику.
На следующий день в вечерних новостях было про гибель девятерых омоновцев при невыясненных обстоятельствах.
Я эти обстоятельства хотел было прояснить, собрался записи свои размножить и послать в пару-тройку газет. Но не судьба.
Дискету-то меня сперли – наверное из кармана пиджака, когда я еще домой возвращался после дежурства… Я ж ехал как обычно – на электричке, на метро.
Из этого факта я вывел мораль, что кое-кто заинтересован в беспрепятственном развитии червяг. И кое-кто хорошо приглядывает за мной.
5
А когда я с работы вернулся, со мной в квартиру как будто прошмыгнула тень. Причем не моя. Конечно, это все нормально для застрессованного невротика, то есть для меня. Последнее время мне вообще казалось, что в моей квартире живет кто-то другой. А кто я такой – вообще непонятно, кратковременное привидение в лучшем случае. Это так по-буддистски, сказала мне Нина, в качестве первой и последней похвалы.
Я все-таки отнесся к этой тени серьезно, в смысле вытащил револьвер и проверил все уголки и щелки в своем жилье. Однако, ничего подозрительного.
Тогда я достал очередной замороженный «суповой набор» из холодильника, швырнул в кастрюлю с кипятком, подождал три минуты, пока он станет едой. Подсел с ней к своему верному «Секстиуму» и направился незарастающей тропой к «доктору Хантеру» среди изумрудных игровых джунглей. Не стал состязаться в on-line с тевтонами, янки и самураями, а выбрал генеральский тип зверобойства – когда бьешь с кресла, никто не мешает, а животные расслабленные. Пример Гиреева заразителен оказался.
А, кстати, почему неуловимые червяги не трогают ничего в гиреевской фирме или какой-то похожей зажравшейся, заваленной льготами и субсидиями конторе?
Почему-почему? Потому что там система безопасности не чета нашей.
А вообще, заметьте, любое нашествие всегда кому-то на руку, поэтому оно так спокойно развивается и нарастает. Когда же становится ясно, что оно никому не нужно, кроме каких-то исключительных параноиков, то уже поздно. Тогда Родина-Мать зовет самых своих глупых сыновей в добровольцы и закидывает их трупами злобного врага.
Мыслю я вроде культурно, но чувствую с некоего момента напряг в спинном хребте. Как будто кто-то пялится сзади и желает мне дурного. А потом и шебуршение обозначилось. Пока саундбластеры моего компьютера ухают и воют, я этот сомнительный звук различаю, только уберу громкость – тихо, как на виселице.
Я даже подумал – может, я кого-то завел, купил там котенка или там черепашку, а потом полная амнезия, забыл про такое дело.
Лежит какой-нибудь бедолага под диваном, обои доедает.
Да нет же, если кто и котенок, так это я сам. Файнберг тоже, наверное, себя уговаривал по схожей схеме, а надо было на голову шлем попрочнее надеть и забрало опустить.
Впрочем, и это бы вряд ли помогло; ты чугунок нахлобучишь, а червяга-снайпер тебе засадит в мошонку и тоже мало не покажется.
Я выключил игру. Более того, захотел вообще покинуть свою квартиру и прописаться в песочнице перед домом, оставив жилплощадь невидимке.
Я снова каждый кубический сантиметр своей квартиры обшарил, устроил тотальный шмон. Но что-то к концу его мне поплохело. Голова стала весить на два пуда больше, и мысли еле уже шевелились. Мыслительный аппарат забуксовал, как автомобиль в сельской грязи.
Вдобавок в носу кран сопливый открылся, слизь кровавая течет. По ушам будто ладонями врезали, из-за озноба челюсть прыгает. Весь сделался я горячий, как казанок в печи. Как это называется? Иначе, чем грипп, инфлуэнца, лихорадка не назовешь.
Я вообще-то утром промок, когда по дороге решил заскочить туда, где люди пивком разминаются. А потом в тапках вода хлюпала. Но, с другой стороны, простуда с гриппом меня никогда не берут. Вот одного моего приятеля триппер не брал, даже, казалось, в самых безнадежных случаях. Зато стоит сквознячку повеять, и этот тип уже готов, лежит, хрипит, сложив ручки. Такой вот разброс и плюрализм.
Я пошел на кухню угоститься чаем со спиртом, с таблеткой парацетомола, с малиновым вареньем, и встретил в коридоре лужицу. Очень подозрительную. Но почему-то возбуждаться и бросаться на новые поиски уже не захотелось.
Наоборот, захотелось покоя и сладкого ничегонеделанья. Я даже стал, как мне тогда почудилось, вполне здраво рассуждать. Это, дескать, СНИЗУ протекает. Потолок чистый, значит не сверху. Почему бы не быть жидкостям, которые снизу умеют течь? Наверняка и закон физики подходящий имеется, пока неизвестный мне – у меня ведь полно прорех в образовании. Я-то как учился, пока меня не выперли из института: ночью под пивко сто законов выучу, утром сдам поскорее экзамен, потом коньяк из заначки – и привет всем знаниям, вымылись, считай, начисто.
Успокоил я себя столь незатейливым способом, загрузил вовнутрь народные снадобья, включая хрен и чеснок, после чего растекся на диване. Есть отпад, слегка «лечу», реминисцирую детство золотое. Мне тогда нравилось болеть: морсик, жрачку в постель подносят, уносят; горшок и то рядом расположился; родным-близким от тебя ничего не надо, только вьются вокруг со своими услугами; ты же Вальтер Скотта почитываешь.
Принял я еще немного комплексного снадобья и разморился окончательно, потом задремал.
В дреме я будто бы по-прежнему на своем диване, но диван мало-помалу превращается в операционный стол, а сверху разгорается свет. Откуда ни возьмись доктор, хочет меня оперировать. Из-под шапочки и над повязкой только два глаза-буравчика виднеются и нос. Последняя деталька не просто сидит на лице, а еще и вытягивается в мою сторону, на конце становится твердой, металлической, как и полагается медицинскому инструменту.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
