только коровья болтовня прекратилась, первым Султан, а за ним и другие быки, как будто по знаку невидимого дирижера, замычали, взревели и устроили целый концерт, оглушающие, гудящие, особой тональности звуки которого вывели из состояния оцепенения быка Уголька, застрявшего на Овсянке: Уголек наконец сполз с коровы и тоже взревел, а Овсянка, видимо, совсем обессилев, рухнула на поверхность, перевернулась на спину и, раскинув копыта и тяжело дыша, уставилась, не моргая, в какую-то точку на своде. Неожиданно к концерту этому подключился и Цезарь, мощный рев которого даже испугал коров, и они шарахнулись в сторону, и только Ида и Катерина оставались спокойными и поводили ушами, прислушиваясь то к одному быку, то к другому. Наконец рев закончился, все быки, включая и Цезаря, обильно облагородили Божественную поверхность там, где стояли, и как-то задумчиво и рассеянно разошлись по полю в разные направления, интересуясь, казалось, сейчас не травой, но чем-то другим, не имеющим отношения к обыденности.
— Что это было, Пастух? — спросила Елена после длительной паузы, которая образовалась после ухода быков.
— Это и были песни в честь каждой из вас, а Цезарь пропел, можно сказать, даже балладу, посвященную Иде — о своей к ней неугасимой любви…
— Но вы говорили, Пастух, — сказала Джума, — что быки посвящают стихи и ревут свои песни лишь образу в голове, то есть тому идеалу коровы, который воображают себе и видят лишь мысленно…
— Ну, — ответил Пастух, — усложнять тут не нужно, а то разом скатимся в дебри проекционного словоблудия о чувствах, их тонкостях и оттенках, которые совершенно чужды светлому, чистому, бычьему, да и вообще скотскому дну… Все проще: если быки вдохновились на песни, значит, вы приближаетесь к их идеалу обожаемой в мыслях, несравненной любимой коровы… Но насколько вы приближаетесь, покажут цветы, которые, пока вы пасетесь, быстро взойдут на бесценном навозе любви…
— Вот поэтому, — вставила Катерина, — я и одна, поэтому яловая уже много кругов: не хочу быть приближенной к идеалу и тем более слушать песни не о себе, а о какой-то корове, существующей лишь в мыслях быка! Я хочу сама, какая я есть, быть в мыслях быка!
— Ты, Катерина, — рассудила мудрая Ида, — желаешь почти невозможного: ведь и бык должен соответствовать идеалу быка в твоей голове. Только Хея и Ян составляют в Божественном стаде подобную пару, но любовь их, как ты знаешь, совершенно бесплотна…
— Ох, — сказала Овсянка, поднявшись с поверхности и с трудом удерживаясь на ногах, — не понимаю, что вы тут обсуждаете, но, теперь, как корова, скажу вам одну важную вещь: не такое уж самое низшее из всех отличительных черт коровы это самое «Му» — я лично в своих ощущениях, как мне показалось, возвысилась с этим «Му» с Угольком до недосягаемых сфер…
— Давайте, коровы, побежим быстрее пастись и быстрее вернемся! — предложила Ириска. — Я, конечно, не возвысилась, как Овсянка, до недосягаемых сфер, и у нас с Богатырем все было проще, но мне очень хочется посмотреть на цветы и узнать, в какой степени я приближена к идеалу Богатыря!
— Идите пастись, а я щелкну бичом, чтобы сообщить вам о появлении цветов, — пообещал стаду Пастух, дал послюнявить козу Елене, прикурил от синего сгустка и выпустил дым. — И будьте поласковее со своими быками — не так уж и долго отмерено вам быть рядом с ними…
Все стадо, включая Катерину, Иду и Цезаря, отправилось в поле и занялось обычной пастьбой, а Пастух, оставшись один, стал ждать появления цветов на навозе любви…
Довольно долго и без всякой охотки коровы щипали траву, прислушиваясь к каждому звуку, и, наконец, услышав выстрел бича, все разом, не в силах сдержать любопытства, бегом устремились назад, к Пастуху, смотреть на цветы.
То место, где ревели песни быки, действительно расцвело цветками самых разных окрасок и форм, похожих на диковинные букеты, стоящие по отдельности, но определить автора каждого из букетов было уже нельзя, поскольку, где какой бык стоял, ревел и облагораживал Божественную поверхность, никто не запомнил. Но в любом случае коровы были в восторге от пестроты и благородства красок и форм выражения бычьей любви и совершенно не думали о степени своей приближенности к каким-то мифическим идеалам, засевшим в головах у быков, воспринимая взошедшую красоту как отношение быка только к своей особе. В двух же местах вообще выросли целые клумбы, и, по общему мнению, это Цезарь и Уголек превзошли всех остальных в своих возвышенных отношениях к Овсянке и Иде. Один из «букетов», правда, был составлен лишь двумя фиолетовыми цветками, окаймленными красным, и Анна сказала:
— Кто-то из нас совсем далек от идеала быка…
— Ну и корова у кого-то из них в голове — всего два цветка, хорошо, что эта корова не я… — сказала Ириска.
— Почему же, — не согласилась Роза, — возможно, это выражает скромность натуры быка, который не хочет показывать перед всеми, насколько одна из нас приближена к его идеалу… И эти красные линии на концах лепестков… очень трогательно и нежно. Я, пожалуй, соотнесу эти два прекрасных цветка со своей личностью — буду думать, что это произведение Султана.
Никто не выразил несогласия с заявлением Розы, а Ириска даже сказала: «Да, Роза, в этом месте облагораживал Божественную поверхность наверняка твой Султан!»
— Что же, коровы, — сделал заключение Пастух, — вы исполнили наставления высшего разума и свой долг перед Божественным стадом, а теперь пора возвращаться на тракт, идти по столбам.
— А быки пойдут вместе с нами? — спросила Антонина-гадалка.
— Вам отпущено быть вместе с ними до первого ответвления от вашей главной дороги, — ответил Пастух, дважды щелкнул бичом, призывая быков в поле к движению и, дождавшись, пока все собрались, крикнул: — Геть! Быки и коровы, вперед!
Стадо вернулось на тракт, по которому в этот момент не спеша двигался длинный гурт рыжих в белых пятнах коров, сопровождаемых такой же расцветки мощным быком, трусила отара овец и шли четыре козы, пропустило эту скотину, не обратившую ровно никакого внимания на столпившихся на обочине молодых коров и быков, выстроилось попарно — корова в паре с быком, и двинулось к своей цели, к нулевому столбу, и бывшие телки вдруг, только сейчас, на ходу поняв важность происшедшего в поле, приосанились и стали ступать как-то с достоинством, горделиво, как молодые лошадки, поверчивая, правда, своими задами, как молодые коровы, и эта походка так раззадорила Цезаря, шедшего вместе с Катериной и Идой позади остальных, что он вдруг взревел тем ревом, которым ревут быки, когда другие быки пытаются покуситься на их личное стадо коров, но
