на ложках играти.
14. Зап. М. Лурье от Инны Басистовой, 19 лет. Волховстрой (Ленинградская обл.). 1990 г.
Обычно исполняется на мелодию, отдаленно напоминающую «По улицам ходила / Большая крокодила». При этом возможны варианты: так, Е. Кулешов сообщил, что в его классе (Алма-Ата, 1980-е гг.) куплет «Ехал на ярмарку Ванька-холуй...» пели на мотив песни «Крутится, вертится шар голубой...».
Варианты 2 стиха: Играл магнитофон.
7 — 8 стихов:
Она сидит в своем гнезде
И ковыряется в пи...
9 — 10 стихов:
Пираты, пираты,
Веселые ребята.
9 — 12 стихов:
Пираты, пираты,
Веслами гребут,
А боцман с капитаном Девушек е...
15. Зап. М. Лурье от Ольги Сыровой, 20 лет. Ленинград. 1990 г.
16 — 25. Зап. С. Калашниковым от ленинградских студентов. 1990 г. Варианты № 16 4 стих: Из синей, розовой тетради.
№ 21:
Себя от холода страхуя,
В кабак зашли четыре кента.
У одного из-под тулупа
Торчала конская... залупа.
№ 22 1 стих: Зашел в аптеку сэр Гордон.
26 — 31. Зап. С. Калашниковым от одиннадцатиклассника 226-й школы Ленинграда. 1990 г.
32. Зап. С. Калашниковым от Юрия Берковича, 20 лет. Ленинград. 1990 г.
Вариант 7 — 8 стихов:
Они смотрели иногда,
Не застоялась ли... вода.
33. Зап. М. Лурье от Ольги Сыровой, 20 лет. Ленинград. 1990 г.
34 — 38. Зап. И. Заикиной от Лейды Смирновой, 13 лет. Таллин. 1986 г.
39 — 43. Самозапись Михаила Лурье, 21 года. Ленинград. 1990 г.
44. Зап. Е. Кулешов от подростков 12 — 14 лет в д/л «Спутник». 1991 г.
45. Самозапись Михаила Лурье, 21 года. Ленинград. 1990 г.
«Садистские стишки»
Автором «садистских стишков» многие считают ленинградского поэта Олега Григорьева (1943 — 1992). Между тем из общеизвестных произведений этого жанра к стихотворениям Олега Григорьева восходит лишь четверостишие про «электрика Петрова», которое не только в ритмическом плане, но и по форме повествования отнюдь не является типичным образцом «садистских стишков». Авторство Олега Григорьева — легенда, характерная для современного восприятия фольклора.
В начале 90-х годов я начал искать реальных авторов «садистских стишков». Имея несколько «наводок», ограничился одной. Встретившись с Игорем Мальским и послушав его рассказы о том, как эти тексты появились в ленинградской хипповской «коммуне», возникшей осенью 1977 года на Приморском шоссе, я поверил, что так оно и произошло. Опубликовав в 1995 году его воспоминания[146], я тем не менее стал ждать возражений и опровержений. Возражения действительно были: некоторые люди говорили и писали мне о том, что они слышали кое-какие из «садистских стишков» еще в середине 70-х годов. Особого значения этим возражениям я не придавал, считая, что причиной тому — несовершенство человеческой памяти. Опровержений же воспоминаний Игоря Мальского о создании будущих «садистских стишков» в «коммуне» на Приморском шоссе не было. Это и побудило меня изложить историю «садистских стишков», исходя из наших разговоров с Игорем Мальским[147].
Лишь в самое последнее время его воспоминания категорически опроверг бывший президент «коммуны» Феликс Виноградов, заявивший, что к созданию упомянутых Игорем Мальским текстов «коммунары» не имеют никакого отношения. Эти тексты, по словам Феликса Виноградова, были известны еще до возникновения «коммуны». Выходит, что воспоминания Игоря Мальского являются очередной легендой о происхождении «садистских стишков»? Обстоятельства, к сожалению, пока не способствуют полному и окончательному выяснению истины. Однако от использования вызвавших сомнения материалов воздержусь. Любознательный читатель может познакомиться с ними не только по малотиражным и труднодоступным научным сборникам, но и по популярным периодическим изданиям[148].
История «садистских стишков» начинается, таким образом, со второй половины 70-х годов. Очевидно, что именно в это время тексты о «маленьком мальчике» стали распространяться среди студенческой молодежи: сначала — Москвы и Ленинграда, а затем и других крупных городов. Они представляли собой дву- или четырехстрочные «куплеты», которые отличались глубоко своеобразным подходом к «страхам и ужасам» действительности. Эти «страхи и ужасы» описывались здесь совершенно иначе, чем в обычных наших текстах, муссирующих всяческие опасности и разнообразные бедствия.
Изображая страшные события, «куплеты» зачастую подают их в таком гиперболизированном и карикатурном виде, который делает «страхи и ужасы» совершенно неправдоподобными. Опасностей на улице хватает, но никто еще, кажется, не был раздавлен катком, а если дети и гибнут под колесами трамвая, то не сразу же целым отрядом. Могут причинить зло ребенку и взрослые, которые иногда убивают даже своих детей, однако обстоятельства, при которых гибнет девочка, попросившая у мамы конфетку, слишком невероятны, и уж совсем невозможен сторож, пристреливающий сорок второго ребенка. Вымышленным и граничащим с фантастикой происшествиям вполне соответствует главный герой «куплетов». Он должен воплощать собой типичный и универсальный образец легкомыслия и неосторожности. А между тем в его образе нередко проступают черты самого настоящего «дурачка», исключительная наивность, крайнее безрассудство и совершенная неразвитость которого опасны не только для него самого, но и для окружающих, подвергающихся насилию и даже гибнущих лишь потому, что он не ведает, что творит. Легкомыслие и неосторожность ребенка порою утрированы до такой степени, что герой «куплетов» оказывается столь же неправдоподобным, как далеки от действительности многие из происходящих с ним событий. Изображается чисто условный, гротескный мир, дискредитирующий «страхи и ужасы»: страшное становится смешным.
Осмеиваются отнюдь не реальные опасности и несчастья. Об этом свидетельствует и стилистика «куплетов». Характерная для них нейтральная, «протокольная» манера повествования время от времени вдруг приобретает несвойственную ей эмоциональную окраску, которую придают экспрессивные элементы как «детской» речи, так и поэтического языка. Между тем они используются в таком виде или в таком контексте, который сразу же заявляет их заведомо пародийный смысл:
Добренький дядя спичку поднес;
Нет, не достроит... Хватил паралич;
Долго мне будут сниться во сне
Ее голубые глаза на сосне.
Воссоздается и дискредитируется фон, на котором возникли «куплеты». Осмеивая словесность, отличающуюся особой эмоциональной экспрессивностью, «куплет» противостоит привычной манере повествования о связанных с детьми «страхах и ужасах». Он противостоит ей даже тогда, когда лишен какой бы то ни было пародийности. Ведь сам его нарочито нейтральный стиль настолько полемичен по отношению к сентиментально-патетическому шаблону, что всегда служит тому, «чтобы помимо своего предметного смысла полемически ударить по чужому слову на ту же тему,
