раскаяние еще до суда и судили себя так, как никто не мог их судить.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Все то, что написано в этой книге, я мог бы рассказать своему соседу по купе. Но я решил, что это не имело смысла. Для меня борьба с преступностью – дело всей моей жизни, для него – программа личного комфорта.
Он не понимал, что нельзя бороться со следствием, не зная и не уничтожая причин: пока существуют корни, будут и всходы. Надо относиться к преступности не только как к правовой, но и как к нравственно–этической проблеме наших дней. Такой союз будет наиболее плодотворен. Лишь человек, не Желающий видеть что–либо, кроме своего узкого обывательского мирка, может предложить бороться с преступностью только тюрьмой.
Тогда, когда я ехал в командировку в одном купе с непримиримым соседом, нас срочно вызвали на Урал для раскрытия особо тяжкого преступления. Была убита целая семья. Даже мы, много повидавшие на своем веку, ужаснулись размаху жестокости. Преступление раскрыли быстро.
Мне досталось брать Германа Патрушева, двадцатишестилетнего кряжистого парня с большими тяжелыми руками. Мы знали, что у Патрушева есть оружие.
Подъехав к одноэтажному деревянному дому на заснеженной улице, мы подошли к двери нужной нам квартиры.
Дверь была обита серой мешковиной. Тусклая лампочка освещала старую медную ручку и почтовый ящик с наклейками выписываемой периодики: «Здоровье», «Уральский рабочий», «Пионер»…
За дверью раздавался детский говор и смех взрослого мужчины: отец играл с сыном.
Дверь оказалась то ли хлипкой, то ли незапертой: поддал плечом, и она открылась.
Я оказался в кухне. Следом за мной вошли майор Кривенко и подполковник Барабаш.
У плиты стоял человек в голубой майке. У его ног путался мальчик лет трех, удивительно похожий на отца.
Патрушев вздрогнул, резко обернулся к плите.
На плите кипел большой эмалированный чайник. Литра на три, никак не меньше. Он схватил его.
Кипящий чайник в руках Патрушева мог стать страшным оружием, но Патрушев замешкался – и чайник отлетел в угол. В Уголовном розыске учат кое–каким приемам. А жизнь добавляет опыта. В данном случае сложность состояла в том, что чайник надо было выбить так, чтобы выплеснувшимся кипятком не ошпарило ребенка. Сам Патрушев, спасая себя, не подумал о своем трехлетнем сыне.
Другие работники в тот же вечер задержали остальных преступников – Арнольда Щекалева и двух братьев Коровиных, Владимира и Георгия.
Возвращаясь из командировки, я невольно вспоминал свой разговор с недавним попутчиком. Прошло совсем мало времени со дня нашей встречи, а уже казалось – вечность. За эти несколько тяжелых дней я вновь оказался лицом к лицу с преступлением. И хотя в моей практике оно было далеко не первым, все, что может испытать человек в минуту встречи с дикой бесчеловечностью, вновь поднялось в моей душе. Я снова и снова думал о нелепой, невозможной жизненной ситуации, когда один человек в силу ли беспринципности, извращенности или явного зверства посягает на жизнь другого.
Все четверо преступников недавно освободились из заключения. У всех были солидные сроки. У братьев Коровиных и Патрушева – по десять, у Арнольда Щекалева – шесть лет.
Почему, едва отбыв наказание, они планомерно и скрупулезно подготавливали новое преступление? Уж в ком, в ком, а в них должен был быть страх и перед тюрьмой, и перед законом. Они убедились, что закон суров. Страх наказания, на который так уповал мой сосед и на который уповают еще многие, их не остановил.
Если бы страх сам по себе был активной действенной силой, мы вообще не имели бы рецидивной преступности. Нет ни одного преступника – я могу говорить об этом с полной ответственностью, – который не боялся бы наказания и спокойно выслушивал бы приговор суда.
Когда преступник пойман, изобличен, когда начинается допрос, – первое, на что обычно обращаешь внимание, это отчаянный, подчас нескрываемый страх в его глазах. Что теперь будет? Какое наказание придется понести за совершенное преступление? Эти вопросы можно буквально прочесть на его лице. Да и смешно было бы думать, что даже самый отпетый правонарушитель отнесется с безразличием к своей дальнейшей судьбе, к предстоящему лишению свободы. Но вся слабость чувства страха именно в том и состоит, что он никогда не был и не будет воспитующим чувством.
Не стоит уповать на страх. Не стоит делать ставку на нравственность, которая устойчива из боязни. Нужно верить в душевные силы человека и сызмальства учить его личной ответственности за все, что он ни сотворит. Учить не страху, а бесстрашию перед злом, насилием, жестокостью.
Если молодой человек вступит в мир с крепким, воспитанным чувством личной ответственности, с сознанием необходимости взвешивать свои поступки, анализировать их, оценивать, ущербны или нет они для окружающих, его нравственности не угрожает «тяжелое стечение обстоятельств». Сколько есть на свете людей с тяжелой судьбой, о которых говорят, что у них «нелегкая доля» – и что же? Они ведь не становятся на путь правонарушения ради того, чтобы поправить свои жизненные обстоятельства. Им это просто не приходит в голову.
Иное дело – если человек не причиняет зла другим только потому, что боится их. Тогда стоит возникнуть ситуации, не внушающей страха, кажущейся безопасной, – и сразу рушатся все барьеры. Ведь все преступники, совершая преступление, обычно надеются выйти сухими из воды, запутать следы, спрятаться подальше в надежде, что уж их–то конечно, не найдут, они уж не поплатятся за то, что сделали.
Я хотел бы быть понятым правильно. Жестокость не может быть ни профилактической мерой, ни способом наказания преступника. И если суд приговаривает преступника к самому суровому наказанию, как это было в случае с Патрушевым и их помощниками, – это не жестокость. Это точно отмеренная заслуженная кара за количество принесенного в мир зла. Это – только неотвратимое соблюдение принципа личной ответственности, но в принудительном порядке. И никакие разговоры о «закручивании гаек» не имеют к этой каре никакого отношения.
Возможно, некоторые читатели ожидали встретить в этих записках описание громких уголовных дел и запутанных историй, которые принято называть сенсационными. Сожалею, если я кого–нибудь в этом смысле разочаровал. В банальном понимании некоторых читателей, воспитанных на детективах, сыщик – это человек, который идет по «неостывшему следу» трагического события, напряженно ищет улики, изобретательно собирает вещественные доказательства, хитроумно распутывает замысловатые узлы, созданные стечением «роковых обстоятельств». На самом деле работа сегодняшнего советского сыщика и более буднична, и более… увлекательна, драматична. Но драматизм этот не внешний, а внутренний, потаенный, живущий под слоем «эффектных событий», столь соблазняющих читателей рядовых детективов.
Что же это за драматизм?
