— Я — точно не знаю, — подтвердил Маркус. — Но не слыхал никогда о некроманте, которого бы хоть кто-то назвал хорошим или добрым.
— А это как раз способ, — возразила Лена. — Добрый вряд ли сможет воспользоваться таким способом.
— Я никогда не был хорошим или добрым, — подтвердил Гарвин. Он делал вид, что озабочен очагом: пошевелил поленья, добавил одно.
— То, что я слышал о некромантии, противоречит тому, что я знаю о Гарвине, — сказал шут. — Я вовсе не маг, и некромантия меня пугает. Но вот сравнивать Гарвина и Крона мне не хочется. Разница не может быть в целях?
— Разница всегда в людях. Или в эльфах.
Очередной перл Светлой мудрости был принят с тем же благоговением. Издеваются, что ли? Ей это Лиасс говорил, может, не теми же словами, вот она и повторила. Да и вообще, свежестью эта мысль не страдает. Среда средой, а все едино — свои ад и рай всяк носит в себе, и в одних и тех же условиях в разных людях разное количество черного и белого. А больше всего серого. Может, в некромантах просто серого нет?
— Я со своей магией живу в согласии, — сообщил вдруг Милит, — хотя я, сами знаете, боевой маг. Она слушается меня, а в бою я слушаюсь ее. И другие маги так, что люди, что эльфы. А некромантия сродни наркотику. Ты думаешь, Гарвин хотел только ранку тебе исцелить? Хотел, конечно, а главное, он хотел использовать магию. В мелочи. Согреть палатку. Разжечь костер. Поймать зайца. Он уступает ей в мелочах, а почему, я думать просто боюсь.
Гарвин склонил голову.
— А что думает наш хозяин? Что такое некромантия? Только способ? Своего рода наркотик?
— Откуда мне знать? Я не некромант. Но сейчас разве мы не услышали разные мнения?
— Что тут разного? — удивился шут. — Или особенного? Я тоже замечал, что Гарвин норовит использовать магию, когда все остальные эльфы этого ни за что не станут делать. Но я же не знаю, почему они не разжигают огонь и не согревают палатку с помощью магии. Может, это всего лишь традиция… хотя в основе каждой глупой традиции есть что-то реальное, только забытое. Может, это просто желание не разлениться, не переставать что-то делать просто руками. Откуда это знать не магам?
— Я тоже жил с магией в мире и согласии, — не поворачиваясь, сказал Гарвин. — Магия сама по себе, а я сам по себе. Учился использовать ее при необходимости, но не более того. Правда, я использовал ее куда чаще, чем Милит, потому что я не вояка, а нечто другое… Я знал, что она у меня есть, что она не подведет, что я могу ей воспользоваться, как пользуюсь кремнем, топором, бритвой… Этакий верный, скромный и надежный товарищ. А сейчас она постоянно меня зовет. Она живая. Вот вам и вся разница между некромантом и просто магом. Ей обидно, что я ей не пользуюсь. Она просит внимания. Требует. Не товарищ, а жена.
— Раньше ты пользовался ей, а теперь она пользуется тобой? — прикинулся дурачком Маркус. Гарвин неопределенно повел плечом.
— Возможно. Разве у ее нет такого права? Я не испытываю желания убивать или разрушать… не больше, чем когда-либо. В Трехмирье — испытывал, а здесь — нет. Я легко мог поубивать всех обитателей и гостей того замка, или некоторых, или только самого лорда, но желания такого у нас… у меня не возникло.
— Не верю я, что ты случайно оговорился, — заметил шут. — Ты считаешь, что вас стало двое? Тревожно. Так и до сумасшествия недалеко.
— Она не стремится мной завладеть. А я стремился овладеть ею. Подчинить ее себе. Кто знает, может, некромантия — это и есть истинная магия. И всех отвращает от нее только способ. Может, потому некромантия и под запретом, хотя никто ничего о ней не знает. Может, потому некромантов уничтожают или держат в одиночестве, чтобы они не рассказали об этом.
— Ну, способ-то и в самом деле… — проворчал Милит.
— Сколько времени умирали те, на кого ты послал первый холод? — спросил Гарвин. — Сколько времени уходит на смерть от заклятия иссушающего огня? Не самого сложного, очень распространенного. Сколько вообще жертв у каждого достаточно долго прожившего мага? Ты хоть одного эльфа знаешь, который не убивал бы магией? Какой маг способен сохранить чистоту?
Милит выглядел не смущенным, но озадаченным. Он чувствовал неправоту Гарвина (Лена тоже), но не мог ее обнаружить и опровергнуть (Лена тоже). Маркус боролся с зевотой. Ох, как же он любит прикидываться этаким простачком, недалеким, ничем не интересующимся, причем чем больше вокруг эльфов, тем старательнее прикидывается.
— Карис, — ответил шут. — Хотя ему тоже приходилось убивать магией. Мучить — нет, не приходилось. Но я понимаю, Карис не пример. Таких мало. Лена не знает деталей, а я видел. Такой ценой добиваться дружбы и любви магии — это… это оправдано только в твоем положении, Гарвин. Когда другого выхода нет.
— Отец говорит, что выход есть всегда, — Гарвин наконец повернулся, очаровательно улыбнулся и подмигнул Лене. Она согласилась:
— Всегда. Например, умереть. Ты предпочел другой. Гарвин, а ты уверен, что все так, как тебе кажется?
— Если бы я был уверен, я бы рассказал об этом всякому эльфу. А так — только вам. Вы не маги. А Милит, хоть и солдат, слишком уж большой чистоплюй и ни при каких обстоятельствах на это не пойдет. Он предпочтет умереть. С мечом в руках или даже на эшафоте. А наш любезный хозяин вряд ли побежит делиться этим открытием с каждым встречным или немедленно примется за некромантию, используя для этого нас.
— Ты самоуверен, — заметил эльф. — А если я и тебя смогу изолировать от твоей магии?
— Я даже настаиваю на этом, — поклонился Гарвин. — Мне ведь хочется знать пределы своих возможностей, а магов, хотя бы примерно равных мне по силе, что-то не попадается.
— Как дети, — вздохнул Маркус. — Делиена, я иногда так радуюсь, что магии у меня чуть.
— И я не переживаю, что начисто ее лишен, — засмеялся шут, — хотя я и люблю магов.
— Любишь? — поразился хозяин. — Как можешь ты любить магов, после того что они с тобой сделали? После того как тебя полгода мучили ради неведомой цели ничуть не меньше, чем некромант мучает свою жертву? После того как тебя навсегда лишили возможности иметь детей? После того как они выворачивали тебя наизнанку, опасаясь, что ты забыл им о чем-то сообщить? После того как они обращались с тобой, как с вещью?
Шут бледнел с каждым его словом, пока не стал белым как мел.
— Я сам выбрал это.
— Не лги себе.
— Вот чего я не могу, так это лгать, — вымученно улыбнулся он. — Я знал, на что иду, и сам сделал выбор. Меня не вынуждали. Меня даже отговаривали.
— Но каждый день ты узнавал что-то новое, о чем тебя не предупреждали, а отказаться уже не мог!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
